Путь милосердия

      Просто дыры в ткани Обливиона, — говорят смертные, — просто ухмылка богов. Сияющие звезды. Заветное упоминание о свете в беспроглядной ночной тьме, когда гаснет око Этериуса, и его благословенные лучи не горят.       Партурнакс всегда сравнивал своего старшего брата Алдуина с ночью. Ткань забвения затмевает свет, и наступают сумерки… как наступает Пожиратель Мира. Поглотить души смертных. Алдуин… черная пелена безнадежной тьмы.       «Но даже ночь не затмит свет полностью», — думал Партурнакс, глядя в звездное небо.       Северное сияние так часто смотрело сверху в мягкий снег, заставляя его переливаться. Смотрело величаво, ослепительно.       Северное сияние — корона Глотки Мира. Божественная корона. И только ночью эта корона сияет ярче, пылая царственным огнем.       «Давно не наступала ночь в Нирне» — предавался едва печальным мыслям Партурнакс, — «давно светлый мир не поглощала пустота, чтобы впитать в себя самые отчаянные души…»       …давно корона Глотки Мира не сияла истинным светом. Уж долгие тысячелетия время тянется, но нет того, кто достоин нести свет — благость богов…       Ноша тяжела для героя, чья душа осквернена.       А может ли приход Алдуина нести свет?       «Только когда торжествует зло, люди ценят добро», — вздыхал дракон, и сивый задумчивый пар мгновенно растворялся в мерзлом воздухе Монавен.       «Нет света без тьмы, и нет тьмы без света — закон, написанный в книге судеб, но почему тогда одно так жаждет поглотить другое? Как ночь сменит день, так и придет Пожиратель… но он должен прийти лишь для нового дня?.. и заблестит ли солнечный луч, если ночная мгла покроет Нирн или смертные сочтут вечный покой в своей люльке?..»       Этот вопрос всегда мучил Партурнакса, вслед за ним шла лукавая горечь сомнений — искушение, которому всегда боялся поддаться мудрец.       Мудрый всегда убивал в себе то, что заложено в нём природой. Он считал, что поддаться искушению — то же, что унизить себя до ненасытного зверя.       Искушение — ядовитая жажда власти. Вечное стремление к доминированию… уже давно Партурнакс понял, что власть, хоть она так сладка, не главное.       Мудрый боялся… даже мудрый боится, правда? Ведь так легко переступить черту, и жажда манит соблазнительным голосом, не дает сомкнуть глаз, не дает подняться со дна, не дает вырваться из плена, не дает даже мыслить ни о чем… кроме крови…       Кровь… так много в этом слове. В нем созвучие вечного отчаяния и страдания, плод предательства, кровожадности, слепого безрассудства.       Как много в этом слове. Сколько душ павших во тьме помнят гнев и ярость драконов. Сколько страха сохранилось в одном лишь слове…       Страх, когда могучие крылья драконов затмевали солнце, когда тень накрывала лица младенцев. Когда люди пылали в бескрайнем костре — Нирне. И усмешка драконьих жрецов сменялась на ужасающий крик, и кровь лилась рекой.       Что, как не кровь, украсит снег узором? Своя кровь, кровь братьев, кровь смертных на снегу — не важно чья, важен внушенный ужас, полученная власть и торжественная ужасающая тишина.       «Неужели лишь Алдуин достоин власти? Жалкий первенец… он слишком горд и надменен, чтобы править Дова, а как могуч… но… я… как же долго я завидовал ему!» — взревел Партурнакс, и жаркое пламя, как отчаянная мольба, полыхнуло и поникло в бездонном небе.       Легко переступить черту… не важно, что эта черта — сияние Авроры. Легко обрести корону, обагрив её кровью. Вся плата за власть — сияющий свет. Свет не виден, он осквернен кровью… и поглощен тьмой.       «Что, стоит вернуть всё назад? Что, стоит вернуть власть драконам? Лишь убить героя… и присвоить корону себе…»       Кровь…       Легко принять тьму, забыв о свете, даже зная, что рассвета не избежать… Легко принять иллюзию, когда надежды нет. Когда нет ничего, кроме льда.       Один.       Всегда был один в ничтожном мире крошечных песчинок — смертных.       Серая статуя, высеченная в снежных горах. Ему казалось, что он уже врастал в камень. Глаза — всё, что осталось у него. Душа, закованная во льды, всё еще таилась в его громоздком теле…       Глаза — два сияющих сапфира. Глубокие озера, чистые воды, над которыми стелется туманная дымка.       Его сердце покрылось толстым слоем льда. Почти не бьется в своей крепости… окоченело под суровыми северными ветрами.       Он замерзал на Глотке Мира. Один замерзал.       Всегда был один — награда нашла своего героя. Судьба поставила своё клеймо.       Он помнил. Даже спустя тысячелетия… «Предатель!» — это вердикт судьбы.       Тогда, тысячу лет назад, Партурнакс видел, как погибают смертные… и в его жестоком сердце проснулась любовь к этим жалким существам. Тогда, тысячу лет назад, Партурнакс не знал, к чему приведет его выбор…       Выбрав сторону смертных, разделит их участь. Вместе с ними канет в «ночной тьме».       А пути назад нет. Еще одного шанса не дано.       «Но как хочется вернуть всё назад… те времена, когда Йоре стояли на коленях и молили о пощаде…» — но невозможно.       Любой выбор влечет за собой последствия.       Предав свой род, Парутрнакс стал влачить жалкое существование… и чем смертные отплатили ему?       Ржавым грошом.       Партурнакс ненавидел себя. Драконья кровь расписывала серебряные своды последних надежд — сияние Авроры черными узорами.       Партурнакс хотел власти. Хотел свободы. Но не мог ничего получить. «Кровавый венец» колол шипами, но не было сил его снять. Оставалось только ненавидеть себя…       Драконья кровь прожигает душу, оставляя черную пустоту под коркой льда. Сердце не тает от мучений…       Он желал вернуться обратно. Но не мог. Его выбор — быть говорящей скалой. Его выбор отдаться полностью ничтожным глупцам. Променять свободу на участь смертных…       Как глупо!       Он знал. Но не знал этого тысячи веков назад… Всё, что осталось от каменной статуи, — глаза. Два сапфира в скале.       На серой драконьей морде заледенели огромные капли, они переливались, звенели печально… просто лед.       Драконы не умеют проливать слезы.       Мягкий, чуть согревающий одинокую громоздкую фигуру свет забрезжил на серую и унылую стену слов. Дракон повернул голову.       Где-то вдали горизонт побагровел, но не от крови. Солнце, око Этериуса, медленно поднималось над серыми шапками гор. Пушистые облака пронзали золотые лучи, озаряющие старого дракона.       Время в раздумьях текло так быстро, что, в отчаянии, мудрец даже не заметил, как пришел свет. И вместе с рассветом снег заскрипел под робкими шагами молодой героини.       Да, Партурнакс хотел убить её, оставшись один. Хотел вернуть молодость… мечтать о прошлом?       Отчаяние обвило сердце, когда мудрец остался один. И растворилось с ночью и сиянием Авроры, когда зажглось солнце.       Он смотрел с высоты на смертную, вглядывался в задумчивый и печальный блеск золотых глаз, рокотал про Кел, про спасение от тьмы. Про рассвет.