fault lines

      Сould I wake up as a different person?       Уэйд засыпает в своей квартире под скрежещущие звуки дешёвого боевика, дрожа то ли от холода, то ли от немых рыданий. Забивается в самый тёмный угол, как уличная псина, и ждёт неизвестно чего.       Просыпается — весь залитый липким алым, с катаной в твёрдой руке, заработав себе вот уже, наверное, миллионную причину отправиться в ад. Но оно того стоит. Оно того стоит, Питер.       Переключение всегда происходит неожиданно. До смешного просто. Одномоментно. Всё равно что нажать на огромную красную кнопку. Щелчок — и ты уже не то ничтожество, что скулит жалобно, зализывая старые раны, и бьётся о прутья ржавой клетки. Ты — почти божество.       Каждый раз это круче, чем гипотетическая возможность быть спасённым. Каждый раз это мгновение истины, вспарывающее бритвенно-острым лезвием мёртвую кожу и гнилые внутренности, чтобы потом, выпотрошив себя, оставить всю грязь под косым жестоким ливнем.       Наставления Питера — проповедь в маленькой католической церквушке, что окружена домами язычников, всё ещё верящих в силу огня и обращающих её против любого зла ритуальными кострами.       В убийстве нет ничего святого. Не имеет значения, кого ты убиваешь. Ты не можешь сделать мир лучше, вырезав из него всех тех, кто, по-твоему, не заслуживает жизни.       Это правильно, так чертовски правильно (Ты мог бы писать об этом книги, Питти, и завести свою маленькую общину, как домашний скот, чтобы вывести всех угнетённых и несчастных из мрака). Это — последнее Божье слово о милосердии и прощении.       Но огонь Уэйду привычнее.       Ему нравится убивать. И он признаёт это впервые после того, как Питер уходит навсегда. Потеряв всякую надежду, Уилсон становится свободным. В дикой ярости и животной агрессии — веками уничтожаемая правда.       Вот только Уилсон обменял бы эту правду на один-единственный шанс наконец-то проснуться другим человеком. Таким, какого Питер мог бы обнимать по утрам.