Please (don't) save me!

Его будит стучащий в окно дождь. Чонгук переворачивается на другой бок, смотрит на сопящего рядом Чимина и только потом понимает – на улице идет дождь. Телефона нет рядом. Он выбирается из постели аккуратно, ищет в темноте, где мог оставить его. – Какого хера? – Он читает сообщения и тут же пишет ответ, который надо было писать часами двумя раньше. – Твою мать, ответь мне! Его трясет всего, а за окном льет как из ведра. Как может такая ночь обернуться на сто восемьдесят из-за чертовой погоды? Ему не отвечают. – Давай я завяжу глаза и выйду на улицу, а ты заберешь меня и приведешь к себе. Мы поговорим или помолчим просто, да что угодно, а на утро кофе. Я сам все сделаю и снова завяжу себе глаза. Ответь мне только, – пальцы подрагивают, то и дело попадая не на те кнопки. И неизвестно, прочитаны ли сообщения или висят в открытом окне телефона, лежащего на столе или на крыше под дождем. Неизвестно, сидит ли сейчас его хозяин на кровати или уже шагнул вперед в пропасть. Чонгук не виноват в любом случае, но он не хочет, чтобы этот диалог остановился на этой минуте. Если бы не Чимин, Чонгук не заснул бы, но его обнимают, прижимаются тепло и близко, сопят на ухо. Сердце понемногу успокаивается, ком в горле расходится. Гук засыпает под утро. – Доброе, – Мин сидит на нем сверху, – если не будем растягивать с прилюдией, успеем до занятий, – младший выдыхает, садится на кровати, придерживая Пака за бедра, целует; его за шею обнимают руками. В другой ситуации он бы хотел успеть до занятий или даже прогулял бы их, но за окном мелко бьет дождь по стеклам и тревога внутри снова нарастает. – Доброе, давай отложим на другой раз, – старший немного хмурится. – Мне все понравилось, но у меня сегодня утром есть дела, которые надо успеть сделать до занятий, прости, – он гладит нежно по спине, снова касается пухлых губ. – Ладно. Тогда буду собираться. Чонгук одевается, закидывает в сумку парочку тетрадей и ручек, Чимин тоже не медлит, уже подходя к двери. – Увидимся в обед? – Конечно. – Я пошел. – Нет, – Гук подходит к парню, обнимает его. – И не летай в облаках. Вдруг я ревновать начну. – Начинай, – Мин улыбается, и теперь его можно отпускать, не грустного, а со счастливыми глазами. *** Чонгук никуда не уходит. Дела были выдуманы, чтобы не объяснять причины отказа, сумка снова брошена на кровать, а Гук сидит на полу и смотрит в открытое диалоговое окно, где последнее его сообщение. – Переставай молчать, это уже не шутки. Он не идет на занятия. Пишет Чимину, что дела затянулись и сегодня он прогуляет весь день. Время медленно переваливает за полдень – и ни одного сообщения. Чонгук не ест, лежит, то на полу, то на кровати, то хочется повиснуть на люстре вниз головой или удариться ей о стену. Взвыть. – Я тут. – Блять, я тебя сейчас убью, – у Гука снова дрожат руки. – Сука. – Не совсем то, что я думал увидеть. – Конченый придурок! – Чонгук злится и радуется одновременно. Он не спрыгнул, он все еще жив. Гук оживает вместе с ним. – Пусть будет так. Ты предлагал встретиться. Это еще в силе? – Да. – Но только с завязанными глазами, чтобы я мог забрать тебя, как ты и говорил. – Хорошо. – Когда? – Сегодня в три у фонтана в парке. Я напишу как подойду. Широкая майка, белая рубашка в руках, джинсовые шорты, ботинки, наушники, чтобы дойти, не утонув в своих мыслях. Полчаса – и он на месте чуть раньше назначенного времени. Вокруг гуляют пожилые люди, маленькие дети, мамаши с колясками, влюбленные парочки, сидящие, как и он, на парапете фонтана. – Я на месте. – Я тоже. Только не оборачивайся, не ищи среди людей. – Завязываю глаза и жду. Только не тяни, а то люди подумают, что я такой же чокнутый, как и ты. – Наверное, специально подожду часика пол, понаблюдаю, как тебя будут фотографировать и выкладывать в сеть со странными подписями. Местный сумасшедший парнишка с внешностью айдола. – Уже рассмотреть успел? – А кто сказал, что я не знаю, как ты выглядишь, Чонгук? Завязывай глаза, я уже иду. Гук не видит ничего сквозь плотную повязку на глазах. От нее жарко и хочется снять быстрее, но у них договоренность. Шаги, проходящие мимо, каблуки стучат о тротуар, кто-то смеется, вода шумит, снова шаги, которые останавливаются напротив него. Прикосновение к руке, его ладонь, сжатая чьими-то чуть прохладными пальцами. – Привет, – сжимает руку, но Чонгуку не отвечают. Его куда-то ведут. Страшно оступиться, споткнуться, упасть. И уже неясно, куда именно они идут: направо или налево, прямо или же они снова возвращаются назад. Чонгук не вспомнит сам дорогу, если сейчас его оставят здесь, но очень надеется, что поймет, где он – район ему более-менее знаком. Руку отпускают, давят легонько на плечи. Он садится на какой-то ровный деревянный настил, упирается руками за спиной и вытягивает ноги. Шаги слышатся за спиной по скрипучей деревяшке, выдох, чувство, что кто-то сел рядом, сменяется тяжестью чужого тела. Они сидят спина к спине, чужая голова на плече Чонгука, дыхание около уха, приятный аромат его волос. Гук откидывается на его плечо тоже. Руку накрывает его ладонь. Тепло, хорошо. Им двоим сейчас очень хорошо. – Я рад, что ты жив. В ответ тишина и звук сообщения, только что пришедшего на телефон. – Я не услышу твой голос? Снова сигнал телефона. – Почему ты не прыгнул? Почему сейчас здесь? И да, мне обидно, что ты меня видишь и знаешь, как меня зовут, а я нет. Ответы сейчас находятся по ту сторону черной ткани на экране мобильного телефона, а собеседник сжимает руку сильнее, дышит размеренно, чужое сердцебиение Чонгук может запросто сейчас посчитать – ровное и медленное, как часы, отбивающие каждую секунду. Гук поворачивает голову в его сторону и, кажется, даже губами ощущает тепло его щеки. В груди стучит быстрее. Только не поворачивайся, – мысленно просит, хоть и хочет – или очень хочет, – чтобы повернулся. А вдруг там, за черной тканью, кто-то, кого бы на улице он испугался, с кем никогда в жизни не заговорил? По ту сторону может быть кто угодно. Гук снова смотрит вверх, слышит усмешку. – Ты не можешь теперь умереть, я все больше привязываюсь к тебе. Сможешь оставить меня одного? За спиной пропадает опора. – Не уходи. Прикосновение к руке, он теперь сидит не сзади, а рядом, все так же смотря в противоположную сторону. – Пойдем, я приготовлю тебе кофе. Поговорим ночью. Как я и обещал. Рука на шее тянет его к себе. Выдох, обжигающее губы дыхание, дрожащее прикосновение. Его целуют неуверенно, несмело, совершенно не так, как вчера они целовались с Тэхёном или Чимином. Намного нежнее, намного чувственнее. – Не спрыгнул, потому что захотел почувствовать это. Дождь еще будет, а такое может больше никогда не повториться. – Я могу сделать так, чтобы ты передумал прыгать? – Нет. – Еще одна встреча? – Хочешь, чтобы я поцеловал тебя еще раз? – А ты? – Не вставило. – Да тебя чуть ли не трясло от прикосновения. Можно вопрос? – Валяй. – Ты девственник? – Чонгук еле сдерживает улыбку, печатая этот вопрос. – Вот это да. Хочешь быть у меня первым? – Значит, я прав? – Хочешь, чтобы я был у тебя первым? – Я не пассив. – Я инструкцию для пассива еще тогда приготовил, с картой. – Девственник, – смеется Чонгук. – Иди нахер. – Как на счет минета? – Нахер пошел. – Ладно-ладно. *** Чонгук сходит с ума от губ Чимина на своем члене. А он всего лишь повторил вопрос из переписки: – Как на счет минета? Старший отсасывает лучше, чем последние две девушки Чонгука, и берет определенно глубже, почти до основания. Гук стонет, зарываясь пальцами в темные волосы, закусывает нижнюю губу и заставляет ускориться. Это какой-то нереальный кайф – иметь Чимина в рот, видеть, как красные пухлые губы плотным кольцом обхватывают головку. Еще больше в кайф – кончить, так и не высунув, смотря, как он сглатывает все и как до разрядов тока вылизывает даже там, где ничего нет. И дрочить медленно Чимину, пока он сидит на бедрах, в том же темпе проникая в него пальцами, – то еще сумасшествие. А старший оставляет отметки на красивой шее и бедрами подается то назад, то толкается в руку. Мин садится на Чонгука медленно, чувствуя каждый миллиметр проникающей в него горячей твердой плоти, закрывает глаза, откидывая назад голову; Гук по шее ведет языком, не боясь оставить и свой след укуса на оливковой коже. Жаркое дыхание, стоны, которые сегодня можно не скрывать: никого, кроме них, нет дома. – Как же я рад, что ты переехал к нам. – Только потому, что я хорошо тебя трахаю? – В первую очередь, именно поэтому. – Хён, я злопамятный, – Гук подхватывает Мина под бедра, несет на кровать и, поставив на колени, быстро трахает, выбивая громкие стоны на грани вскриков. И его бы еще шлепнуть, чтобы воздух задрожал, или чтобы старший просил кончить быстрее, а Гук продолжал бы так долго, истязая плавящееся тело в его руках. – Мы опоздаем на день рождения Намджуна, давай быстрее, – просит Чимин, утыкаясь лицом в подушку, в надежде задохнуться и умереть от нехватки воздуха, а не от тех ощущений, что разрывают его. Приятно, но, – блять, Чонгук, трахай резче, – он взывает так, как и хотел этого Гук. – Опоздаем. Немного, – младший улыбается, сжимает сильнее бедра Мина и, как просили, – быстрее и жестче, до долгого протяжного стона, до дрожи в теле старшего. Гука тоже бьет легкая дрожь удовольствия. Мокрые тела на кровати в обнимку, вязкие затяжные поцелуи, сплетение рук. Они не собираются еще никуда идти, они еще не насладились друг другом полностью. Соленая кожа под губами, когда поцелуями по груди. – А теперь собираемся, иначе нас придушат. – Но сперва душ. – Просто душ. – Просто душ, – улыбается Чонгук и, поднимая Чимина, несет его в ванну. Они опаздывают всего на два часа. Зато какие это были два часа. На лицах – неприкрытое выражение счастья. Чимин не отходит от Чонгука, а тот обнимает его за плечи и целует время от времени в шею. – Я словно вернулся в прошлое, – Хосок пьет в стороне. – Только один герой поменялся. – Чонгук даже ведет себя рядом с ним так же. Я скучаю по хёну, – Джун ставит стопку. – Можно мне, как имениннику, их позвать? – К сожалению. – Ладно. По коням, народ, хочу наконец-то начать веселье. Намджун не из бедной семьи, если можно так назвать огромную юридическую компанию его родителей, поэтому снятому шикарному дому парни ровным счетом не удивляются, за исключением Чонгука, который о Намджуне до сих пор ничего не знает. Громкая музыка, толпа неизвестного Гуку народа, алкоголь на любой вкус. Девушки модельной внешности в бикини с коктейлями в руках греются на солнце у бассейна, лежа на шезлонгах. Если бы не было рядом Чимина, Гук бы слюной изошелся от всех форм, что окружают. – Я вижу похоть в твоих глазах. – Я даже не могу этого скрыть, прости, – Гук пытается проморгаться. – Пойдем пить в дом. – Нет, мы будем пить тут, а когда напьемся, выберем для себя парочку крошек и пойдем развлекаться все вместе. Не против? – Сегодня не против, – Гук целует старшего куда-то в висок, давая и получая одобрение разврату со всеми вытекающими тяжкими. – Пойдем пить. Хосок знает, куда надо сразу идти, не первый раз именно в этом доме празднуется намджунов день рождения. Он поднимается на третий этаж; там наверху еще одна открытая площадка с небольшим бассейном, о котором мало кто знает, потому что не поднимается сюда. Забитый элиткой бар, ведерки льда, кальян с правильной заправкой, мягкие кресла-подушки. Он видит сидящего у самого края открытой площадки парня в темных очках: тот, выдыхая кольцами дым, затягивается через длинную трубку кальяна. Рядом стоит бутылка виски и ведро с тающим льдом, пара бокалов, только один из которых с подтаявшими кубиками льда и янтарной жидкостью на самом дне. – Тебе налить? – Хосок раскидывает парочку холодных кубиков по двум тяжелым стаканам. – Спрашиваешь еще. – Джей усмехается, разливая виски. – Когда Джун сказал, что хотел бы вас тоже видеть, я сразу понял, что вы уже будете здесь. – Юнги-хен спит на втором этаже, – Тэ снимает очки и протягивает трубку Хосоку, меняя ее на бокал. – Не думал, что ты сразу поднимешься сюда. Особенно после того, как ты от меня Чонгука отгородил. – Чонгук с Чимином. – Мир и любовь им, – Тэ протягивает бокал, предлагая выпить именно за это. Хосок аккуратно ударяет своим бокалом о тэхёнов и опрокидывает содержимое в себя. – Пить на жаре крепкий алкоголь как раз в нашем стиле, – Тэхён улыбается другу. – Прости меня за девушку. – Я сейчас подавлюсь. Забей, я хоть и зол до сих пор, но забей. Может, искупаемся? – План выгорит, я пока лучше покурю. – Для настроения? – Именно. – Сладенького принести? – Хосок затягивается тоже. – А как зовут сладенького? – Тэ вопросительно вздергивает бровь. – Я бы пошутил, но наш сладенький хён тоже уже напортачил. – Тогда давай другого, или потерплю, пока мы с тобой не дойдем до кондиции. – Хрен тебе. – Вот так сразу? Ну нет, хён, я еще не настолько пьян. – Да, я тоже скучал по тебе и твоим шуточкам, Тэхён, – Хосок тянется, чтобы взъерошить волосы младшему, но тот отклоняется. – А, ладно, – он подставляется под чужую ладонь и довольный Джей наводит у него на голове бардак. – Не выкури все без нас. И поздравь Намджуна. – Уже. Спускаясь обратно к толпе народа, на лестнице Хосок сталкивается с заспанным Юнги. Старший подходит близко, почти упираясь лбом в грудь Джея, поднимается на носочки и прижимается к губам, хмурится, открывает закрытые глаза и отстраняется. – А, это ты. Прости, не понял, что уже все пришли, – парень делает шаг назад. – Выкурили мой косяк с Тэхёном? Хотя не отвечай, чувствую и так. Он наверху? – Хосок кивает. – Пойду проснусь. – Зачем ты так? – Я перепутал. – Охуенно, хён. У Джея все внутри ходуном, а снаружи руки дрожат так, что лед в бокале звенит, не переставая. В голове – «перепутал»; его личный, никому не известный треугольник опять в сборе. Здравствуй, шиза, я готов продолжать сходить с ума по тому, кто меня не видит, даже подходя в упор и целуя. Он смеется, опускает голову на стакан. Как же охуенно хуево начался праздник. Им, кажется, пора запретить отмечать дни рождения – ни черта хорошего никогда не выходит. И Джей чувствует, что и этот не принесет штиля в их бушующее юностью море.