Please (don't) save me!

В мусорке несколько белых полотенец, перепачканных красными пятнами. Намджун потирает переносицу и смотрит сонно на сидящего на корточках у бассейна Юнги. Зевает, подходит ближе. – Что делаешь? – Уничтожаю следы убийства, – Джун округляет глаза. – Замочил ночью Тэхёна. Сейчас Джин избавляется в лесу от трупа, а я убираюсь здесь. – Обкурился? – Еще даже не пил. – А ты шутник, оказывается, когда не пьешь и не куришь. Тебе не идет. Налить? – За пиццу заплати, кажется, уже привезли. Когда спускаются вниз остальные, следов крови нигде нет, на кухне горячий кофе и коробки с еще неостывшей пиццей на столе. Завтрак проходит в тишине. Запитые водой таблетки от головной боли и похмелья. Про отсутствующих никто так и не спрашивает. Пара часов – и новая волна прибывших отрывается по всему дому. Новая заправка в кальянах, алкоголь по бокалам и на коленях девушки в бикини, с текилой и лаймом, зажатым в губах. Тэхён и Сокджин возвращаются ближе к вечеру, когда остальные парни уже на полпути к нирване. – Я не нашел, где его закопать, – поднявшись на полюбившийся третий этаж, сообщает Сокджин выпившим друзьям. – Зато я придумал новый подарок Намджуну, – он улыбается, подходя к имениннику. – Настоящий, – почти шепчет на самое ухо, – живой, – сжимает плечо пальцами и немного отходит в сторону, открывая обзор на севшего на корточки у бассейна Тэхёна, – Тэ-могочи, – старший иногда им всем напоминает неадекватного дебила, который, порой – как сейчас – заливается смехом, не дождавшись, пока другие поймут шутку. – Что? – Что? – Вторит Джуну Тэ. – Да ты только посмотри на него, – Джин идет к младшему, обходит, поднимает подмышки. – С ним можно делать все, что хочешь! – Что? – Тэ пытается выбраться из сильных рук, но когда свои руки не совсем подвижны, выходит только крутиться в захвате и тихо шипеть, ругаясь под нос матом. – Кормить, поить, умывать, поднимать, раздевать, одевать, мыть и укладывать спать. Полный уход и полное подчинение. Тэ-могочи по документам полностью в нашем распоряжении еще четыре дня – до снятия всех швов. – Джун поднимает его на руки, встречаясь с очень недовольным взглядом младшего, и несет его к Намджуну. – Только попробуй, – на ухо шипит Тэхён. – Хён, я в туалет хочу. Сокджин садит Тэ на руки именинника, гладит его по голове и смотрит, как на маленького ребенка. – Ну разве не прелесть? – Что с тобой случилось? – Джун аккуратно рассматривает белые повязки на обеих руках, на ладонях сильно пропитавшиеся кровью. – Перевязывать как часто надо? – Каждые шесть часов первые два дня, – выдыхает Тэхён. – А как умудрился? – Джун бросает взгляд на самого старшего, приложившегося к горлышку бутылки виски. – Шел с бутылкой в руках за хёном, отвлекся, споткнулся, бутылка вдребезги, руки в мясо. – И что теперь с тобой делать? – У Джуна иногда такой взгляд становится, что Тэхёну хочется от него сбежать еще дальше, чем от Юнги. – Заботиться? – Так, ладно. Подарок подарен, пора его и отвести, куда просил, – Сокджин тянет Тэхёна за локти к себе, перехватывает за талию, прижимая близко, а младший руки заводит ему вокруг шеи, потому что иначе никак. Только чертовски интимно выходит. Тэ сглатывает, оказываясь слишком близко к тому, кто как старший брат. – Ты как игрушка теперь в руках. – Предлагаю устроить поочередное дежурство за Тэ-могочи, – предлагает Хосок. – Развлекайтесь, – отмахивает Тэхён. – Главное, когда я вернусь, дайте что-нибудь пожрать и налейте выпить – обезболивающее начинает отпускать. Старший ведет его в сторону ванной комнаты. Чувство вины за то, что младший теперь неделю не сможет нормально пользоваться руками, заставляет хоть и через шутки, но взять на себя ответственность за заботу над Тэхёном. – Хён, забей. Я сам тебя вывел. – Что с тобой, – по лестнице на этаж выше поднимаются Чимин с Чонгуком. Мин хватает Тэ за руку. – Больно же, – вырывается Ким. – Идите ко всем, – говорит Джин и ведет парня дальше. Он открывает дверь перед Тэ, пропускает его, но сам не заходит. – Хён, ты идешь со мной, – Тэхён запястьями показывает, что снять шорты у него самостоятельно не получится. – Мне нужна твоя помощь. – Точно, – Джин заходит за ним. Он становится за спиной младшего, запускает руки по бокам и тянет резинку шорт вниз. – Так пойдет? – Тэ кивает, – или надо помочь еще? – И Тэхён снова кивает, укладывая голову на плечо старшего. – Еще помочь. – Он вздрагивает от прикосновений чужих рук. – Хотя давай я как-нибудь сам. – Просто расслабься. Он поправляет на Тэхене футболку и шорты, разворачивает к себе и улыбается. Идет к раковине, моет руки. За Тэхёном, оказывается, заботиться совсем не сложно, только чуточку опасно в его состоянии. *** Он чертовски устал праздновать. Шея болит от укусов и засосов, спину щиплет полосами от ногтей, и голова кругом чаще, чем в нормальном состоянии, от постоянно добавляемого в организм алкоголя. Чонгуку начинает казаться, что и трахаться он скоро не сможет, а от девушек и вообще тошнить начнет, чего не скажешь о Чимине. Нужно немного отдохнуть. Закрыть глаза и остановиться. Сделать медленный вдох, не забыть выдохнуть. Не сойти с ума от бесконечного движения и меняющихся перед ним лиц за эти пару дней. Чонгук ныряет в бассейн, когда мир совсем ходуном и вспомнить, кого он трахал пятнадцать минут назад не получается, как не напрягайся. Лучше всего перед глазами запечатлелся Чимин и Тэхён. Последний ещё и не распробован до конца, и это подогревает к нему желание, разбавляет кровь похотью, наполняет вены жаром, а тело – неудовлетворенным желанием. Он не вылезает из бассейна и вода понемногу приводит в сознание, а взятый в рот кубик льда охлаждает изнутри и даже мутить перестает. – Блять, хён, нормально можно? – Джин отламывает кусочки пиццы и аккуратно отправляет в рот Тэхёна. – Ведь можешь, – Гук рассматривает милейшую до нового рвотного позыва сценку, будто бы разыгранную постановочно на объектив несуществующей камеры. Джин не казался ему романтиком за это недолгое время знакомства. Скорее прокуренным циником за маской абсолютного равнодушия, дыма и мата. Но сейчас старший сидит, подобрав ноги на матрас, напротив сидящего так же по-турецки Тэхёна, улыбается ему, как при первой встрече улыбался Гуку – один единственный раз, – ломает пиццу на кусочки поменьше и кормит ими Тэ. Джин широко улыбается и откусывает пиццу, наблюдая за отвернувшимся Тэхёном, только что возмущавшимся на слишком большие куски. – Дашь выпивку? Чертовски больно рукам уже, надо залить обезболивающим, – взгляд Тэхёна из-под челки – до мурашек по коже Чонгука. Он уходит с головой под воду. Сил нет смотреть, блевать тянет. – Может, через трубочку? – Джин держит в одной руке стакан с виски, в другой – соломинку. – Сам-то часто вискарик через трубочку глушил? – А старший улыбается снова и снова, засовывает себе в рот трубочку, прикусывая самый краешек и немного приподнимается, поднося к губам младшего тяжелый стакан. Он наклоняет его медленно к приоткрытому рту, соломинка падает на пол и прикушена уже его собственная губа; янтарная жидкость вливается по розовой коже, кадык ходит по горлу от глотков, пойманный взгляд. Тэ сжимает губы и виски льется по щеке и подбородку, по шее за ворот майки вниз. – Прости, – Тэхён облизывает губы, а остальное с щеки пальцами убирает Сокджин, стирает дорожку с шеи и оставляет руку на ней чуть дольше, чем надо. Взгляд опускается ниже по открытой широким вырезом майки коже. Джин давит на плечи младшего и оставшееся собирает губами под тихий стон. Вкус кожи Тэ с привкусом дорогостоящего напитка опьяняют в разы быстрее. Он бы разлил сейчас на него оставшееся из бутылки, хотя та только начата. Небольшими струйками пускал бы по телу, от его губ, чтобы можно было к ним прикоснуться, по его шее, чтобы слизывать и закусывать в самых приятных местах, обязательно так, чтобы обвести кончиком языка по соску и прихватить его зубами. Он бы заставил Тэ подогнуть ногу, чтобы от колена янтарная жидкость исчезала за краями шорт. Джин хотел бы пройтись по этой дорожке до самого конца. Целовать, собирать языком остающийся на коже вкус. Он бы все это сделал, если бы решился хотя бы надавить Тэхёну на плечи. – Буду внимательнее в следующий раз. Чонгук усмехается своим мыслям. Он уже представил, что можно было сделать с теми пролитыми под одежду каплями. Сам практически это сделал тогда, в комнате, но без всех этих романтических ноток. Блевать? Нет, лучше еще один кубик льда закинуть на язык и закрыть глаза. Жаль, что это просто замерзшая вода. – Может, еще по одной? – Чимин выныривает перед Чонгуком. Мокрые волосы, капли воды на смуглой коже, пухлые губы. Вот на кого ты должен смотреть, Чон Чонгук, вот чьи губы ты должен целовать, в чей рот в поцелуе проталкивать почти с конфету дотаявший лед и улыбнуться, когда его показывают тебе зажатым в губах. Гук улыбается. Точно, вот с ним он должен быть. – Не хочу больше никого, кроме тебя, – Мин довольно закусывает губу. – Я, наконец-то, услышал то, что хотел, – Чонгук видит: ему неприкрыто врут. Хотя, может, и хотел, может, и старался добиться от него этих слов, но он хотел и каждую из тех, кто оказалась на его члене за эти двое суток. Гук в поцелуе смотрит за Чимина и тянет его под воду, чтобы тонуть вместе с ним, дыша одним воздухом в поцелуе, и не видеть, как теряются под майкой Тэхёна пальцы Джина. Вот бы не подниматься на поверхность, вот бы ближе к самому дну, там, где он увидел Тэ, откуда захотелось его вытащить, спасти. Может, в этот раз его самого спасут и он перестанет сильно сжимать край футболки Чимина. Когда они выныривают, Чимин улыбается. Вот его спаситель, а там – палач. – Охуенно, – Юнги пинает стол, тот шатается, с него на пол падает красивый кальян, стекла в стороны, остатки угля разлетаются оранжевыми искрами. – Спасибо, друг, – кулак прилетает в челюсть Сокджина. – Охуенно! – Шуга смеется, трясет рукой от боли и смотрит на Тэхёна. – Кто угодно лучше, чем я? Кто угодно, блять, лучше, чем я! – Выкрикивает и, прихватив бутылку, стоящую около Джина, уходит. *** – Перепутай меня еще раз, – Хосок вжимает его в стену. – Как угодно, хоть с закрытыми глазами. Хочешь, называй меня его именем, мне все равно, – его руки на ширинке старшего, губы к губам в шепоте. – Перепутай, черт тебя дери. Я стану для тебя кем угодно. У него девушка любимая, уже больше трех лет серьезные отношения. Кольцо тонкое на ее пальце и такое же, только чуть толще – на его собственном. В романтические вечера при свете догорающих свечей – обсуждение их будущей жизни, с двойняшками, и за девочкой обязательно будет смотреть Хосок, чтобы как принцесса, чтобы любила больше всего папу. Но как-то так происходит, что хён красит волосы в белый цвет, курит при нем все чаще и зажатая в губах и тонких пальцах сигарета становится фетишем, который гнать надо за пределы вселенной. Не слушать разговоры уже прокуренным голосом, не слушать какой-то бред после накурки у Сокджина дома, сжимать сильно зубы, когда слышит по-пьяни исповеди старших. Точнее только Юнги. – Я не знаю, что делать, – Шуга опускал в тот день голову на стол; белые пряди попадали в бокал с соджу, вбирали в себя часть алкоголя. Хосок наблюдал с подоконника, выкуривая сигарету в форточку. – Не могу работать, к хуям с таким темпом просру студию. Я подыхаю, представляешь себе. Смотрю на него и чувствую, как заканчиваюсь. Распадаюсь на части. – Он разливает алкоголь по столу, опрокидывая пальцами стакан, и водит кончиками по образовавшейся луже. – А когда не вижу, будто ломаюсь, а внутри стеклянные вены крошатся и зудят под кожей, пока не увижу. Тогда впервые у Хосока внутри тоже разбились стеклянные вены в мелкую крошку. Наконец, хоть кто-то описал происходящее в нем. И все поехало по накатанной льдом дороге вниз. Больше не хотелось придумывать имена детям, строить дом, сажать дерево. А вот выкопать себе могилу хотелось с каждым разом все глубже. Он начал замечать эти взгляды, эти закушенные губы, литры влитого алкоголя и выкуренных сигарет. Шуга держался и Хосок пока хватался за реальность и любовь трех лет всеми силами. Правда ведь – так получится удержаться на скользком льду? Дверь первой попавшейся комнаты впускает в свое темное пространство. Мятые простыни дают понять, что на них уже развлекались сегодня, но им обоим, по сути, плевать. Они закроют глаза оба. Точнее Юнги закроет глаза, а Хосок не будет слышать, как между стонов проскочит чужое имя. Он медленно целует, раздевает, снимая одну за другой вещи с долгожданного, доступного сейчас тела. Поцелуями по шее и, наконец-то, к губам. Джей готов задохнуться в их первом поцелуе. Касание языка, у старшего горьковатый вкус от недавно выкуренной сигареты, непривычно нежные прикосновения внутри. Этот язык хоть и острый на словах, но очень приятный в поцелуях. И тело теплое, будто на несколько делений температура в нем выше нормы – Хосок узнает это, прикасаясь губами к коже. Упругий член подрагивает в его губах. Он бы хотел научить Шугу смотреть на себя и видеть. Как угодно, любыми способами, чтобы только не пришлось слышать слоги чужого имени, отсасывая. Выпирающие тазовые косточки, обтянутые светлой кожей, приятно обводить пальцами и хочется запомнить их, еще лучше – оставить на них свой след. А когда влажные пальцы толкаются в Юнги, Хосок хочет знать: – Ты сейчас хочешь этого? – В ответ – шире разведенные в стороны колени и молчание, которого хотелось бы избежать после. Сжатое рукой старшего запястье Хосока, когда в нем несколько пальцев, тихая просьба потерпеть. Стон, струящийся в который раз по венам разрядами тока. Джей ловит эти стоны губами, обводя точеные колени пальцами, устраиваясь между ними. Замирает, смотрит в глаза: они будто бы смотрят на тебя, но кого они видят сейчас? Он толкается медленно. Ему нужно запомнить все до малейших деталей: каждое движение губ в немом стоне, сколько раз язык скользил по ним, как дрожали ресницы и как звучал этот голос, когда уже намного быстрее Джей двигался в нем. Он обязан запечатлеть на каждом участке кожи их прикосновения, особенно, когда становится хорошо, до быстрых выдохов, между которых намного реже вдохи. И забыть тихий стон. – Тэ. Его не спутать ни с чем, он как скальпелем по тонким запястьям. А сверху присыпают солью, потому что на щеке старшего блестит тонкая дорожка. – Пожалуйста, только не так, – он губами собирает следы чужой слабости. Он прав, сверху на разрезы растворенной солью льют, которая по расколотым венам растекается, а там еще больнее. – Я ведь не хуже. Присмотрись, хён. У него до сих пор все дрожит внутри. Хосок только что бы в нём, только что Юнги сжимал его внутри, пачкая их животы горячей спермой. Об этом он мечтал и, получив раз, обязательно хочет, чтобы был второй и чтобы обязательно – не последний. – Я старался, – Юнги курит на краю кровати, прикрывшись немного простыней. – Думал, может,, в больнице помогут. Сделать переливание, спустить пропитанную им кровь в сточную трубу. Думал пустить по венам разогретое в ложке через иглу, но побоялся, что лишь сильнее войдет в реакцию. Даже подумывал, что нужно сжать в зубах жгут и от висков ток по телу. Я не нахожу выхода, как ни ищу. Противно от самого себя, – он ложится головой Хосоку на живот. – И когда вчера он был под водой, мне казалось, что тону я. Что он на поверхности, а я там, на самом дне, где, по сути, и нахожусь. Я иду за ним по следам, которых он не оставляет, но иду, даже завяжи мне глаза, на ощупь буду находить, хоть уже не хочу. А стоит увидеть – и я снова готов ждать всю жизнь, вдруг он все-таки придет. Пусть на несколько лет, на год, месяц, да хоть на несколько дней, но так, чтобы как по-настоящему. А все, что я от него слышал – это было «Прости, хён». Все, что я заслужил, это извинения с губ того, кого люблю. – Я могу быть рядом, пока он не придет. – Хочешь двойное самоубийство? – Запросто. – Тогда выбирай, как хочешь умереть?