Услышь меня.

Снова утро, порой раннее и такое надоедливое. Вчерашние слова пьяного Лидера не давали мне уснуть до трех часов ночи, и поэтому я проспала пять часов. Синие волосы спадали на лицо, голова болела. Я открываю глаза и вижу Наоми, спящую в кровати напротив. Слегка улыбаюсь, голова буквально гудела, кровь в венах бурлила, хотелось закрыть глаза и проспать еще хотя бы час, а вообще, все пять часов, укрывшись одеялом с голой. Встав с постели и проходя в душ, держа в руках шорты и футболку, надев все те же большие черные ботинки, я бросила взгляд на спальню, видя, что половина ребят спят вместе, и поморщилась от того, как мне это неприятно, как тошно от таких мыслей и ночных колыханий во тьме комнаты. Смотрю в зеркало и касаюсь волос, цвет яркий, режет глаза, давит на мозг, но так жутко нравится мне, до мурашек по замершей коже. Сегодня — день встречи с семьями, и я не знаю, придет ли Шерил, но иногда в голове мелькает мысль о том, что я хочу посмотреть на нее, на то, какая она без меня, кажется ли взрослой? А может, наоборот, замкнулась в себе и не вылезает из своей конуры в виде нашего дома? Шагаю к столовой и по пути вижу Эрика. Он пьет воду из бутылки, потирает переносицу и разговаривает с Инструктором о чем-то, ухмыляюсь, смотря на его сморщенное лицо при хлопке железной двери. Сажусь за дальний стол с краю и пью кофе, много кофе, съедаю завтрак и хочу встать, как возле меня возникает девушка с синими дредами и ссадиной у правой руки, она садится рядом и улыбается мне, поздравляя с тем, что я на десятом месте, а она на двенадцатом, мол, прыгнула выше головы. Хмыкаю, улыбаясь, я. Она спрашивает о семье, о родителях, я говорю, что у меня нет семьи, есть только сестра, с которой у нас очень разное мировоззрение и она, волей судеб и желаний, осталась в Искренности, Наоми кивает и рассказывает о своих, скажем так, сородичах. Ее семья довольно большая и помимо родителей есть два старших брата и три младших сестры, двое из которых — близнецы. Самый старший из детей, Вэнс, перешел в Отречение восемь лет назад, Гарри, который всего на три года старше Наоми, сейчас в Бесстрашии, работает в компьютерном центре, сестрам-близнецам, Эмили и Эшли, по пятнадцать лет, а последней из всех — Азур, восемь лет и она только год ходит в школу, мечтая о славном Дружелюбии. Пока девушка рассказывала мне о семье, Инструктор дал указание о том, что нам пора в яму и семьи уже прибыли и давно ждут нас. Уверенными шагами иду в спальню, что бы надеть платье, сестра любит, когда я ношу платья. Наоми помогает подобрать хоть что-то более-менее адекватное, но я оставляю обувь, в которой и была, большие черные ботики. Ведь я уже совсем другая Эстер, прости, Шерри. Как же я давно так не называла ее, даже в мыслях… Иду по лестнице и ощущаю, как в очереди моей руки касается чужая, и опускаю взгляд. Наоми. Трясущаяся девушка поглядывает на меня, смущенно улыбнувшись, я лишь сжимаю ее руку. Нога ступает на дно ямы, и подруга бежит, бежит и распихивает людей, а потом она прыгает на руки к парню, наверное, ее брату, обнимает его, смеётся, и я улыбаюсь, но замечаю Эрика, недовольно оглядывающего меня, и улыбка спадает. Прохожу взглядом по залу и вдали, у самого выхода, стоит она. Волосы длинные, брюки, рубашка — белые, кажется взрослой, но лишь кажется. Я иду к ней, расталкивая людей и вдруг застываю — около сестры, держа за руку, стоит Дюк. Сглотнув, иду дальше и встаю перед ними, а сестра виновато улыбается мне, будто нашкодивший ребенок, который по случайности расколотил любимую мамину вазу, я чувствую, как пульсируют виски и сердце рвет на части, хотя, о каком сердце я говорю, если не оно рвет меня на части, а ненависть к этому парню. Когда это случилось, мне было пятнадцать лет. Дюк Фоул был старше меня на целых пять лет, и тогда ему уже было двадцать. Он переходник из Бесстрашия в Искренность, зализанный, смазливый парень, который часто дразнил меня, пугал и задирался, словно ребенок, а я никогда не отвечала ему, лишь краснела и убегала, но вскоре эмоции дали о себе знать, и в моей голове все чаще и чаще, особенно глубокой ночью, возникал образ светловолосого парня со странными серо-карими глазами и пухлыми губами, парня, который иногда так трепетно относился ко мне, пытался помогать и даже, когда я училась в средней школе, отгонял от меня парней, скажем так, постарше. Дюк ежедневно ждал меня у школы и провожал, намекая о том, как я похорошела с возрастом, я лишь наивно улыбалась и верила каждому его слову, ловя фразы и проглатывая их, как наживку, даже не замечая того, что это за человек, чем и как он живет, это было неинтересно мне, хотя на деле самое важное и то, что должно было остановить меня в ту самую злосчастную ночь. Фоул приехал к нашему дому, чтобы пообщаться с отцом, и остался на ночь, было дождливо и мерзко, я не любила дождь с этого времени, пока не осознала, как невероятно он скрывает слезы, но это было понято мной после проступка, о котором я жалею даже сейчас, став совсем другим человеком. Дюк зашел в мою комнату развалистой, пьяной походкой, садясь в кресло и стягивая черную футболку и выкидывая ее, а я лишь раскрыв рот смотрела на него, осмысливая действия парня и не веря в происходящее, ведь я была в беспамятстве и идиотской эйфории от внимания взрослого парня в свою сторону, так как я ни разу не была обаятельной, привлекательной и красивой девушкой, лишь простушкой, одиночкой в никчемном, как я сейчас знаю, мире. Он, не скрывая своих желаний, позвал меня к себе, приглашая сесть на колени и просто пообщаться, на что я согласилась, как же это было глупо, какой же это было великой ошибкой, маленькая наивная Эстер, ходящая по дому в шелковой спальной рубашке и обладающая формами, ведь совсем не думала о том, насколько озабоченным и гнилым может быть взрослый, смазливый парнишка. Как только я оказалась у него на коленях, он схватил меня за волосы и впился в губы, беспорядочно трогая тело, залезая под рубашку, трогая все возможное и закрытое от мира, личное и неприкосновенное, шаря своими холодными ладонями и кривыми пальцами, тогда казавшимися мне привлекательными, дурная девчонка. Он дернул меня за шею и усадил на пол, стянув свои штаны и сжав в кулаке мои волосы, а я чувствовала, как катятся слезы по щекам, пока он нажимал на мой затылок, я думала о том, как бы меня не вырвало при виде его достоинства, хотя, это так даже назвать нельзя, Боже. Он вторгнулся в мое горло до того глубоко, что мои опасения чуть ли не оправдались, и, плача навзрыд, я опорочила все, что было у меня в свои всего-то пятнадцать лет, и, уже понимая, что об этом узнают все, стоит мне только что-то вякнуть, я продолжала давить себя саму, но это было неважно, вся эта боль, тошнота и слезы, важно то, что я считала себя мразью, потаскухой. Дюк Фоул уехал через два часа, насытившись мной и оставив меня, опороченную, грязную и мерзкую, плакать в углу комнаты и затыкать рот рваной ночной рубашкой, понимая то, что я, черт возьми, ненавижу себя саму всей душой, всем своим гнилым нутром. — Привет, — несмело сказала Шерил, потянувшись ко мне за объятиями и получив их, я прижала к себе сестру очень близко, заставив руку Дюка выпустить ее, стараясь будто защитить Шерил, впервые за два года я думала о том, что он может сделать с ней, такой хрупкой. Она смотрела на мои синие волосы, черные ботинки, платье и нервно бегающие по парню глаза, сжигающие его до пепла, ненавидящие. Дюк тоже поздоровался, но я лишь поговорила с сестрой и старалась как можно скорее убежать от них, ощущая ком в горле, ощущая то, как ноет под ребрами, как все болит, как саднит и жжет, как тошно мне от всего этого. Я неслась. Неслась, распихивая людей, толкая, матерясь и только стараясь сдержать ненавистные слезы, подавить ком в себе, заглушить боль, увидеть мир не размазанными из-за влаги глазами и понять, куда бежать, куда идти, где прятаться от всех и каждого, пытаясь найти выход отсюда и сбежать, боже, хоть куда-нибудь! Дойдя до большого спортивного зала, я вошла и громко заорала, в горло, подходя к ножам и пуская их в мишени с силой, ненавистью и криками, плача, ненавидя все вокруг, раня ладони, не понимая, что творю, почему все внутри горит с таким ужасом и от чего мои мысли лишь тушат огонь, но бензином, заливая и паля все дотла, до конца, и заставляя орать от изнеможения и мерзости. Слышу, как хлопает дверь, сжимаю в ладони ножи, разреза в кровь руку, мотая головой, сходя с ума и закрывая глаза, и слышу громкий звук бега, а потом запах сигарет и то, как сильные руки трясут меня за плечи, крича маты, ударяя по щекам, стараясь привести в чувства, я лишь мотаю головой и реву, не могу остановиться, не могу забыть эти унижения, не в силах вообще думать о чем-то, кроме этой гнили. — Выкинь, дура, выкинь! — орет хриплый голос, добавляя маты, цепляя оружие из моих рук и хватая их, стараясь усмирить, я открываю глаза и дергаюсь, видя силуэт Лидера, он орет, сжимает мои запястья, прижимает к ближайшей стене, бьет по щекам, кричит, трясет, а я лишь плачу, и он отпускает меня, позволяя грохнуться на пол и опустить окровавленные руки, опереться ими о бетонный пол и реветь дальше. Чувствую, как внезапно рук касается ткань, вжимающаяся в раны, впитывающая кровь, пищу, не хочу, не надо, дайте вытечь гнили вместе с кровью, не закрывайте, умоляю. Сквозь заплывшие пеленой слез глаза вижу, как Эрик пялится на меня, что-то спрашивая, ругаясь, а я лишь отпихиваю его, но успокаиваюсь, не в силах дергать больше руками, когда он заламывает их и вжимает меня в стену своими телом, дыша в волосы и кроя все в мире всевозможным матом. Он выпускает мои руки, когда я зажмуриваюсь и утыкаюсь лбом в его плечо, срывая то ли крики, то ли всхлипы с губ и роняя слезы на футболку Лидера, вынуждая ее насквозь промокнуть. Чувствую шершавые ладони на плечах, а потом то, как тело поднимают и все так же вдавливают в стену, не выпуская и не позволяя уйти, но от чего-то вынуждая сжимать черную ткань на теле Эрика в кулаках и не отпихивать его руки, которые так яростно прижимают меня к своей груди.