Услышь меня.

Открываю глаза от грохота над головой, смотрю вперед и вижу как Эрик натягивает на свое мокрое тело футболку, а затем, шнурует ботинки и смотрит на меня, безразлично, разочаровано. Он берет с тумбы стопку черной одежды и бросает ее мне, уходя в другую комнату и закрыв за собой дверь, громко ей хлопнув. Я поднимаюсь и снимаю кофту, вспоминая все то, что я натворила вчера и чувствую, как тошнота опять подступает к горлу, но игнорирую позывы, надевая штаны и футболку, после затягивая обувь. Вхожу в большую комнату и чувствую запах кофе, крепкий, практически кислый, морщусь и перевожу взгляд на мужчину, застегивающего куртку и хрипло кашляющего, уже собравшегося выходить из помещения. — Ты стоять будешь? — зло бросает он, кивнув мне на куртку, висящую рядом с ним на крючке. Быстрым шагом подхожу к нему и надеваю верх, не застегиваясь. Эрик пропускает меня вперед, а сам закрывает дверь на замок и идет в сторону нашего корпуса, перещелкивая пальцами и потирая кулаки. Он входит в спорт зал, молча и даже не одарив меня уже привычным злостным взглядом, иду следом, вместе с толпой неофитов, сонных и усталых после вчерашней ночи. Впереди, оперевшись ногой о стол, стоит Четыре, объясняя что-то о поездке к изгоям, говорит про оружие и меры безопасности, мол, «не лезьте на рожон, если видите, что человек совсем не адекватен, либо вооружен и агрессивен.» Он заканчивает и раздает снаряжение, проходя перед нами и застывает, смотря на меня. Он протягивает мне оружие, молча и смотря в мои глаза. Он задерживает руку на моем запястье и, сглотнув, сводит брови. Он знает о том, что я натворила, он осуждает меня. Вместе со всеми иду к поезду, забираюсь, чертыхаюсь и вижу следы от мужских ладоней на своих запястьях, ладоней Лидера. В голову вбивается вчерашний приступ, боли, крики, слова, заставляющие все внутри передернуться. Осматриваю толпу, ища взглядом синие дреды или хотя бы силуэт девушки, но увы не нахожу ее, от чего на душе становиться еще противней. Мы выходим возле стены, идя по тротуарам и тропинкам. Фор рассказывает о мерах предосторожности, просит не нападать первыми, пытаться усмирить людей, а главное — не убивать, не пользоваться оружием без крайней надобности, стараться действовать по иному, не причиняя конкретного вреда физически, не избивая до бессознательности, тем более, если изгой будет безоружен. Иду вдоль тротуаров, по закоулкам, но не вижу ни одного человека, пустота и тишина, пугающая, странная. Вдруг, из-за разрушенного дома слышаться крики и я бегу на них, сжав рукоятку ножа во влажной ладони, и осторожно ступая на развалины, подходя все ближе к месту, звуки из которого разрывают душу. Выглядываю из-за стены, тихо шагая, все еще не разжав руку на ноже, но все же роняю его, увидев то, от чего разносятся жуткие крики. Впереди, возле самой стены, мужчина избивает ребенка, лицо которого немощное, тело худощавое, ужасно выпирающие скулы, впалые глаза, ссохшиеся синие губы, покрытые кровью и слюной, а мужчина, с сумасшедшими глазами, огромными зрачками, высокий, широкоплечий, неадекватный, по которому видно, что пора применить оружие, иначе — он убьет ребенка. Этот мужчина — мой отец. Когда пришло сообщение о том, что суд призвал отца к казни, мне было шестнадцать лет, а у Шерил только наладилось здоровье и она могла хотя-бы два часа просидеть без ингалятора, могла смеяться, улыбаться, но в тот день у сестры снова случился приступ. Она закашлялась и упала на пол, не удержавшись на ногах и сжимала в хрупких руках черный конверт. Я, истерично чертыхаясь, принесла Шери ингалятор и от испугала чуть не тронулась умом. Мне пришлось скрыть конверт самой, без сестры и принять информацию одной в том трудном возрасте. «Зак Колин приговорен судом к смертной казни…» И слезы на листок, не читая дальше, крупные капли, размывающие слова написанные черным по белому, непонимание от чего плачу, от чего стучит сердце, ведь мозгом я понимаю, что ненавижу этого человека до дрожи в коленях, до истошных криков, но порой все еще вижу во снах, как папа ведет меня на учебу, как встречает меня и Шер вместе с мамой. Я в тот же день ответила, что отец пропал без вести и мы не будем присутствовать на казни, в не зависимости от того, что решит суд. После этого письма я не вспоминала об отце, я искренне верила, что он больше не вернется, не захочет мстить нам с Шерил за маму, больше не появиться в нашем жизни. Но в душе, я переживала, что он найдет нас, что когда-нибудь он даст о себе знать, хотя и была уверена, что он мертв. — Уберите руки от ребенка. — уверенно и громко сказала я, ощущая как предательски дрожат руки. Мужчина лишь взглянул на меня и клацнул зубами, усмехнувшись моей дрожи. — Уберите руки. — еще громче сказала я, подходя ближе к ним. Мальчик задыхался, а в его руках была бутылка, стеклянная бутылка, разбитая и чуть не выпадывающая из его ослабленных кистей. Отец выхватил бутылку из рук мальчика и поднялся, смотря на меня. Сглотнув, я отступила назад, но все так же твердо стояла на ногах, сжимая в руке нож. Он надвигался на меня, молча и осматривая каждый сантиметр моего тела, впиваясь взглядом, прожигая. Он сжимал в руке разбитую бутылку, а позади него задыхался ребенок, захлебывался кровью. Я сделала два шага в сторону от отца и подошла к ребенку, Зак не стал мне мешать, просто ядвенно улыбнулся, позволив мне помочь мальчику. Я вытащила из кармана салфетки и приподняла ребенка, протирая его лицо, а затем поднося к губам фляжку с водой. Он дергался, пытался пить, старался дышать, а я волновалась, ощущая короткие шаги по бетону. Мальчик что-то невнятно шептал, а после, начал отползать, но я все равно продолжала помогать ему, он пытался заставить меня повернуться, а я вздыхала и протягивала ему воду. — Он подохнет. — усмешка, шипение сзади заставило меня вздрогнуть, я повернулась на секунду, а потом развернулась обратно. — У него прорезана рука, он умрет, ты не сможешь помочь. — я нервно заметала руками, промывая руку ребенка, который кричал от боли, разжигая внутри меня истерику. Я хочу ему помочь, я должна. — Будешь рыдать, как над матерью, когда он перестанет дышать? — истерично засмеялся отец, а я зарычала, ища в карманах бинт, сдерживая ком в горле. Мальчик замотал головой, когда я смочила бинт и поднесла его к ране, он затрясся, начал плакать, а я все равно промывала рану. Кровь попадала на мои руки, капала на бетон, на штаны, заставляла тошноту подступать к горлу. Ребенок прикрывал глаза, а я поняла, что слезы капают на землю. — Нет, нет, нет… — прошептала будто в бреду я, окровавленными руками промывая рану, смачивая водой новые куски бинта. Он закашлял, его руки стали холодеть, трястись, губы синеть, а я вспомнила, как точно так — же, на моих коленях, погибала убитая этим извергом, давшим мне жизнь, мать. Слезы стали литься ручьем и я попыталась привести ребенка в чувства, но все стало тщетно, когда пульс перестал ощущаться через его тонкое запястье. Я сжала руки в замок и наклонилась над мальчиком, роняя капли на его охолоделое тело. Ненависть к отцу начала закипать, стала сильнее, стала больше. Я не знала этого ребенка, я не понимала, кто он и почему этот урод лишил его жизни, только одно билось в голове — я не готова уехать и понимать, что он будет жить, что будет убивать дальше. — Я знал, что ты приедешь, дочка, — выделив последнее слово, проговорил Зак, которого отцом назвать стыдно. Я не смотрела на него, молчала, тихо всхлипывала и держала в руке нож, стискивала его и не вынимала, помня слова Инструктора, помня то, что я не отец, я не такая, как он, и не буду такой. — Знал, что моя жалостливая девочка прибежит на крики, что не оставит умирать ребенка, — хрипел он, а я сходила с ума, ненавидя все в этом мире, желая просто убежать отсюда. Я поднимаюсь и отхожу, толкнув мужчину плечом, но чувствую, как он хватает мою руку. — Разве не скучала по папе? — вырываю запястье и слышу хохот сзади, сильно дергаю руку и понимаю, что держат меня крепко, слишком крепко. Опускаю голову, когда тело выпрямляют и к горлу подставляют стекло, от чего я вздыхаю и сжимаю рукоятку оружия сильнее. Это ведь крайний случай, верно? — Кинь на пол, — рычит отец на ухо, стискивая мое запястье до боли. — На пол, девочка моя, ты ведь не станешь бить папу? — сжимаю челюсть и закрываю глаза, развернувшись и ударив отца ногой в живот, тряхнув волосами. — Ты мне не отец, — громко говорю я и отхожу, прямо передо мной едет машина бесстрашных, из которой выглядывает Эрик. — Ты никогда им не был, — разворачиваюсь и иду к джипу, стискиваю руки в кулаки. — Ах вот как, — шипит он, а я слышу, что он приближается. — тогда мне тебя совсем не жаль, девочка, — поднимаю глаза на Эрика и вижу рядом машину Искренности, а затем слышу гулкие шаги, и шею накрывают мужские ладони. Зрачки Эрика расширяются, а я дергаюсь, хватаюсь за ладони на шее, пытаюсь справится и хоть как-то зацепить Эрика взглядом. Он выпрыгивает из машины и отталкивает отца от меня, ударяя его в лицо с размаху, от чего тот ударяется затылком о развалины. Я стараюсь привести дыхание в норму, и вижу как Лидер подходит ко мне и кладет мою руку на свои плечи. — Эрик Колтер, — громкий голос Джека пугает меня, я поднимаю взгляд на него. — Мы вынуждены забрать вас в Искренность для выяснения обстоятельств в суде. — Я поеду на своей машине, — резко отвечает он, подходя к джипу, Джек хочет что-то сказать. — Она со мной, даже не обсуждается, — Лидер садится вперед и выкручивает руль. — Меня будут судить… — шепчу тихо я, не надеясь на ответ мужчины, пока он сажает меня в машину. — Молчи, — зло бросает Эрик и замолкает, давя педаль в пол. Мы едем закоулками, дворами, по старым развалинам, в окне виднеются высотки Правдолюбия, которые вызывают во мне едкую боль, мерзкую до тошноты. Эрик молчит. Я смотрю на его широкие плечи, на влажные от пота волосы, сильные руки, он закуривает сигарету и выдыхает едкий дым, на минуту прикрыв глаза, стиснув руки на руле и хрипло кашляя. Впервые замечаю, как сильно разрисовано его тело, выглядывают татуировки, а слева на шее — два длинных шрама. Его дыхание хриплое, прокуренное, тяжелое, а взгляд пронизывающий, яростный, он будто смотрит в никуда, сквозь мир и все в нем, его серые глаза раньше пугали меня, а сейчас… сейчас я вижу в них защиту… от всего… — Выходи, — вырывает приказной тон Эрика из мыслей, а затем холодный ветер, пронизывающий каждую клетку. — Живее, — мы идем по тротуару, на нас начинает капать дождь, и впереди виднеется вход с здание Суда Искренности, куда и открывают для нас дверь. Меня сажают на первый ряд, а позади уже сидят и Бесстрашные, и Правдолюбы, но главное — Шерил. Она зацепляет меня разочарованным взглядом и утыкается в плечо Дюка, рыдая. Я смотрю вперед и замираю, впиваясь взглядом в иглу, которая входит в шею Эрика, и он морщится. — Эрик Колтер, — начинает Джек, смотря Лидеру в глаза. — Я, — отвечает мужчина, громко и уверенно. — Вы обвиняетесь в убийстве Зака Колина, — сглотнув, сжимаю холодные ладони. — Действительно ли вы применили насилие против безоружного изгоя? — голос Джека режет по живому, а воздуха в легких не хватает. — Он напал на девушку, — отрезает Эрик, а вена на его шее пульсирует. Ему больно. — Он защищался? — я стискиваю кулаки. — Он душил её, — я смотрю на Лидера, часто моргая. — Я не мог допустить ее смерти и поэтому убил его. Я убил Зака Колина, — Джек кивает ему и подходит к Линде, что-то говоря ей. — Есть кто-то из присутствующих, кто хочет взять вину на себя, высказаться? — спрашивает женщина, и я встаю, скинув куртку. — Я, — громко выкрикиваю женщине, на что та выпускает Эрика и протягивает ему бутылку с водой. — Эстер Дрим, — говорю ей и в шею вонзается игла, от чего тело передергивает. Вхожу в «колбу» и решаю сказать все сразу. — Я виновна в убийстве Зака Колина, он мой отец и по моей вине его не стало, Лидер Бесстрашия защитил меня и не намеревался убить мужчину, он лишь помогал мне, — замолкаю, смотря на Джека и Линду. — Вы защищаете Эрика Колтера? — сердце отстукивает ритм, быстрый. — Нет, — боль пронизывает тело, жгучая, противная. За те года я научилась ее терпеть, научилась обманывать систему. — Я защищаю свои собственные интересы и подтверждаю то, что Зак Колин, мой отец, был убит по моей вине, — Джек смотрит в мои глаза своими карими и кивает. — Эстер Дрим, — я ловлю разъяренный взгляд Лидера. — Я, — голос не дрожит, мне совершенно не страшно, ведь я прекрасно понимала, на что иду. — У вас есть сутки до того, как суд огласит свое решение, — шея слегка пульсирует, но я игнорирую боль. — Спасибо за честность, — говорит вместе с ним зал, и меня выпускают. Я выхожу из зала на улицу, но в коридоре меня ловит Эрик и приставляет к стене одного из закоулков. Он смотрит на меня, бегая глазами по лицу, и сжимает свою ладони на моих плечах. — Ты свехнулась? — шипит мужчина, потряхивая меня за плечи. — Зачем ты поперлась говорить? — он смотрит в мои глаза своими серыми, а я лишь опускаю веки. — Я сделала то, что посчитала нужным, отпусти, Эрик, — дергаю плечами, на что мужчина убирает руки, и когда я делаю шаги, слышу, что он бьет рукой по стене.

***

По приезду в Бесстрашие я пошла к Максу, который не стал меня отчитывать, а лишь сказал то, что благодарен мне за свободу Эрика, на самом деле это было мало удивительно. Тренировка прошла успешно, но ребята вокруг частенько смотрели на меня косо, а вскоре Наоми обошла стороной, но схватила за руку. Она начала плакать, нести всякую чушь о том, что будет скучать, что попытается помочь, спасти, а я лишь обняла ее, крепко-крепко и успокоила, говоря о том, что меня оправдают, ведь Эрик обмолвился о том, что защищал меня, соответственно, было нападение. Ближе к ночи я пошла в столовую, вместе со всеми неофитами и урожденными, праздновать какой-то значительный праздник для Бесстрашия. Шоколадный торт, кофе с коньяком, а для меня — чай с мятой и все, куча мыслей, переживаний и идея — покрасить волосы либо сейчас, либо больше не будет возможности. Спускаюсь в яму, крашу волосы с светло-розовый, смотрю в зеркало и ухожу, шагая по темному коридору. Смотрю в пол и слышу, как кто-то идет впереди, подняв взгляд, замечаю Лидера, поначалу он идет мимо, а затем ловит меня и ставит к стене. — Завтра ты поедешь со мной, — грубо отрезает он, сжимая мою руку. — Только попробуй уехать одна, я придушу тебя, — усмехаюсь, не отталкивая мужчину. — Не нужно опекать меня, я не маленькая. — уверенно говорю я, стараясь уйти. — Не маленькая, говоришь? — рычит мужчина, а затем накрывает мои губы своими. Я застываю, ощутив, как его губы сминают мои, ласкают, жестко и сладко одновременно, а большие сильные руки притягивают к себе мое тело, которое буквально ватное, бесформенное. Он отходит, смотря мне в глаза и злостно смеясь. — Ты ребенок, Дрим, маленький ребенок, — мужчина поднимает мою голову за подбородок. — Ты пропадешь, если я не стану тебя опекать, — шепчет он, а потом сдавливает мою челюсть. — А будешь спорить, сделаю тебя взрослой, — ядовито улыбается он. — совсем взрослой, Дрим, — он убирает руку и уходит, оставив меня один на один с мыслями и горящими от его поцелуя губами.