Услышь меня.

Дождь отбивал размеренный ритм и покрывал окна, не позволяя видеть улицу, лишая натурального света. Я стирала капающие слезы порезанными и стертыми в кровь руками, стоя спиной к Вестону, громко кричащему по телефону. Головокружение и тошнота сопровождают меня уже четвертые сутки после свадьбы, Линда сказала, что у меня сотрясение, но помочь мне смогут только в Эрудиции, куда мы едем сегодня вечером с визитом к Джанин Метьюс, главе города, чтобы обсудить вопросы насчет моего, скажем, «двойного перехода». Я помню то время, когда ездила в Эрудицию по учебе, оформляла документы, чтобы содержать семью, в частности Шерил и себя. Все это «управление» городом еще тогда казалось мне странным, как и сама Джанин. Джек, хотя и был знаком с моей семьей, совершенно не внушал доверия, ни капли, да, он является представителем Искренности, но говорить о его бескорыстии и о том, врал ли этот человек когда-нибудь, я не берусь. Возможно, настоящим Лидером всегда была Линда. Эта женщина натерпелась многого от своего мужа и сына, но все также продолжает быть самой собой, несмотря на сговоры с мужем, к примеру, не беря в счет то, что они сделали со мной и моей жизнью. — Тера, — я вздрогнула, ощущая холодные ладони Вестона на своей талии, — собирайся, пора ехать, — он касается губами моего отбитого плеча, приподнимая кофту, чтобы закрыть синяк. — Оденься поскромнее, не слишком открыто, ты понимаешь, о чем я? — буквально рычит он, надавив на потертость в районе лопатки, он чего я морщусь и киваю. — Умница, — кивает он и уходит в гардеробную. Жизнь казалась законченной, я не видела смысла существовать в целом. Болело все — голова, ноги, руки, тело, спина, все целиком. Тошнота, головокружение, ломило кости, надоедало жить, надоело в конец. Я посмотрела в зеркало на вдавленные скулы и побитые плечи, натягивая кофту с длинным рукавом черного цвета. Белые брюки и рубашка вычурно смотрелись, а туфли жутко жали, но приходилось идти в них. Вестон стоял сбоку и поправлял галстук, что плохо выходило, и я решила помочь, только бы не слышать упреков. — Заботливая жена проснулась? — попытался задеть меня он, а я лишь расправила ворот его рубашки. — Спасибо, — кивнул он, убрав гелем волосы. — Не злись, Тера, — хмыкнул он, — или хочешь новых отметок на коже? — рыкнул мужчина, и я мгновенно натянула улыбку. — Нет, дорогой, — выдохнула рвано я, смотря на него. — Еще мягче, любимая, — наигранно усмехнулся Вестон. — Все должны быть уверены, что ты вышла замуж по любви, ясно? — я киваю. — Не слышу, Тера! — разгорается он. — Ясно, дорогой, — выдыхаю я, кивнув. Кан взял меня за локоть и потащил на выход, к своей машине. Мы ехали недолго, но мне все это казалось вечностью! Слезы не капали, щемящая боль в груди прекратилась, всего-то я ненавидела себя. За все эти сутки я видела в своих снах Эрика три раза, три раза за три ночи, которые я спала. «Ты убила мою невесту, поздравляю!» Его слова отдавались грохотом в голове, неужели я наивно поверила Джеку, забыв о совете Эрика, неужели я могла подумать о том, что Линда с Джеком могли узнать о том, что происходило в закрытом карцере? Дура, маленькая девочка, Колтер был прав, я ребенок, глупый ребенок и без Эрика все в моей жизни развалится в пух и прах. Линда расправила мою прическу и приказала улыбаться, что я и сделала, дабы не нарываться на новые синяки и ссадины, мне хватает того, что имеется. Мы входим в здание Эрудиции, и я краем глаза замечаю Калеба, который тоже видит меня, и кивает, я повторяю его движение. Парень проходит взглядом по мне и недоумевающе вздыхает, я понимаю его. Что осталось от меня прежней? Ничего, даже внешность извелась, целиком. Тело стало худощавым, глаза тусклыми, голос сиплым, а реакция на любые движения полна испуга. — Добро пожаловать, о, Джек, Линда! — миролюбиво приветствует блондинка нас, переводя взгляд на меня и Вестона. — Здравствуй, Джанин! — улыбается Кан старший, целуя руку женщине. — Как и обещали, приехали всей семьей, — смеется он. — Вестон, прошу тебя, подойди! — рыкает на него Джек, после, наигранно смеясь. — Добрый вечер, мисс Метьюс, — улыбается Вестон. — Моя супруга — Тера, — я киваю, подходя к Эрудитке. — Рада знакомству, Тера, — кивает она. — Взаимно, — как можно мягче произношу я. — Тера и Вестон ведь прекрасно понимают, чем чреват такой расклад их отношений и переход во второй раз? — я киваю вместе с этим уродом-мужем, чувствуя, как он сжимает мою ладонь. — Только из уважения к вам, — смотрит она на Линду и Джека, — я готова сделать поблажку при условии того, что мы забудем инцидент с моей дочерью и сывороткой, Джек? — мужчина явно недоволен, но улыбается. — Конечно, Джен, — улыбается он. — О чем речь! — смеется он. Мэтьюс приглашает нас за стол выпить чаю, но на этом ничего не останавливается, и Каны задерживаются надолго, а я лишь остаюсь с ними, наигранно общаясь в компании. Анабел Мэтьюс, дочь Джанин, совершила попытку выкрасть сыворотку Правды, и об этом знают все без исключений, но теперь, похоже, об этом забудут, благодаря мне, черт подери. Было одно время, еще в детстве, общалась со мной и совершенно не была похожа на мать, по большей части, она была сорванцом и что только не творила! Она, наверно, нравилась мне, ее упертость и вечная своенравность были приятны для меня, она не была типичной умницей, наоборот, и это подкупало. Вестон изрядно выпил, и мне пришлось ехать за рулем, пока он дергал меня за руки и хлопал по коленям, пропихивая мерзкие ручонки под кофту. Я нажимала на газ, чтобы сбить с толку мужа, как же мерзко так его называть, и утихомирить его порывы, но не вышло. Уже в комнате, когда я только вошла, Кан припечатал меня к стене и обдал мое лицо своим диким перегаром. — Не надо, прошу тебя, — тихо попросила я. — Вестон, — отпихиваю его руки, стараюсь вырваться, не выходит, — прошу тебя, прекрати, не надо! — слезно шепчу, толкаюсь, пока мужчина не бьет меня головой о стену. — Заткни свою пасть или будет хуже, — рычит он, но я все равно стараюсь вырваться. — Тера! — кричит он, кинув меня в стену, от чего я мычу, ударившись спиной об угол батареи. — Ты вынуждаешь меня, — он расстегивает ремень, а я отползаю к стене. — Нет… — шепчу я, мотая головой, — нет, пожалуйста, — мое сдавленное мычание и жесткий удар по лицу. Вестон бьет меня ремнем по рукам, рассекает губу, бровь и затягивает этой чертовой удавкой мои руки, привязав их к каркасу постели, развернув мое тело к себе задом. Мужчина больно врезался в меня своим «достоинством», определением того, что он мужчина, иначе, не будь у него этого, я бы считала его несуразной девкой. Тело изнывало от движений Вестона, но еще хуже мне стало тогда, когда я поняла, что он кончает в меня, много, сильно, обнадеживающе. Дергаюсь, плачу, бьет. Хлещет по спине рукой, оставляя ярко алый след, который завтра будет синяком. Кан оставляет меня свисать ногами с постели и натирать руки кожаной удавкой, а сам, пьяный, смеясь, уходит в душ, что-то бормоча. Чувствую, как падаю на пол, и открываю глаза. Руки отвязаны, а за окном начинает светать, я вновь сплю на полу? Отлично, я рада. Смотря на запястья, хмыкаю, опять стерты, опять больно и жжет. Еле доползаю до ванной и закрываю дверь дрожащей рукой. Еле поднявшись, сажусь в ванную и заталкиваю в рот полотенце, понимая, что начну кричать, и включаю воду, поднося под нее руки. Кричу, срываю глотку, слышу свое сдавленное истеричное мычание и лицезрею, как вода становится алого оттенка. Опускаю ладони и скатываюсь по стене, истошно плача и сжимая в зубах тряпку, вымокшую в крови и воде. Когда я уходила из Правдолюбия в Лихачество, хотела исполнить мечту, хотела быть с мамой, не верить людям, не знать никого в этом мирке, но не вышло. Каждую мою попытку пресечь свою жизнь и порядочность подавлял Эрик, становясь тем, кто всегда был со мной, а потом, мужчиной, чувства к которому затуманили мой разум настолько, что я наивно поверила россказням Джека, только бы спасти Колтера, спасти, вместе с тем навсегда потерять его. Я чертовски скучаю по нему, по его грубости, силе и какой бы то ни было заботе, именно! Колтер стал неотъемлемой частью моей жизни, которую я сама оторвала и оставила себя истекать кровью без него, теперь испытываю все то, что заслужила, ебанутая сука, не умеющая думать. Выползаю из комнаты, трясущимися пальцами натягиваю на себя брошеную на пол простынь и сворачиваюсь в ком у батареи, плача и закрывая лицо руками. Как жить дальше — я не знаю, а стоит ли вообще так жить? Слезы капают и попадают на рану в губе, разъедая ее, тошнота подступает к горлу комом, а я стараюсь заснуть. И вот, спустя время, я брежу, снова видя силуэт Лидера Лихости, снова стараясь стать безумной, стараясь вернуться к тому, от чего так усердно бежала, к тому, жизнь без которого мне противна. Гребаная любовь, как же я ненавижу ее, как же тяжело любить того, которого ты не в силах вернуть, которого безвозвратно теряешь, дабы спасти.