Мечтая забыть "вчера".

      Она всегда казалась ему фарфоровой статуэткой. Нежной и изящной с её алебастровой бледной кожей, длинными русыми волосами, которые в свете солнца отливали червонным золотом, глубокими серыми глазами. Но он прекрасно знал, что у его фарфоровой статуэтки стальной стержень, который она так умело прятала ото всех. Если бы только она знала, как же он был благодарен судьбе за то, что эта хитрая кошка умудрилась свести их вместе после войны.       Слов о победе Эрвин старался избегать, потому что слишком хорошо понимал, что для него не осталось чёрного или белого, своих или чужих за те четыре года пережитого ада. А сторона... Он и сам не понимал, остался ли он среди победителей или проигравших, в последний момент умудрившись подменить документы, взятые у неизвестного ему убитого советского офицера.       Он прекрасно осознавал степень лицемерия с которым научился жить. Но порой ему начинало казаться, что его девочка мало отличается в этом от него самого, меняя маски с мастерством истинной интриганки. Строгая, уверенная в себе, упрямая и прямолинейная героиня войны, какой она была в обществе, Александра в доли секунд скидывала с себя этот образ, оставаясь наедине с ним. В такие моменты Эрвин думал о том, на что же она готова пойти ради него, несмотря на то, что прекрасно это знал.       Он всегда просыпается раньше неё. Эрвину нравится наблюдать за тем, как она собирается по утрам, сидя у зеркала, осторожно расчёсывая водопад своих длинных волос. Несмотря на ранний час за окнами светло. Белые ночи в Ленинграде стали для него каким-то особенным чудом. Тонкая лямка белоснежной сорочки спадает вниз, оголяя острое плечико, но Александра и не думает её поправлять. Ему нравится, что за столько лет на фронте она не стала состригать свои волосы. Мирное время позволило ей собирать их в красивые причудливые причёски и носить красивые платья с пышными юбками.       Его девочка не была похожа на немок или француженок. В ней сквозила какая-то совершенно особенная северная, чарующая красота, и Эрвин ей искренне восхищался. Но не мог не думать о диком контрасте своих воспоминаний, в которых он навсегда запомнил её одетой в потёртую солдатскую форму, слишком большую для её стройного худенького тела гимнастёрку и тем, какой изящной и женственной она была теперь. Наверное, той осенью, проведённой ими в заброшенной избе посреди русского леса, он даже не задумывался о том, что она могла быть настолько красива.       С Александрой не было просто, но в чём-то они оба стоили друг друга. Она не скрывала своего характера, но знала, когда стоит проявить сдержанность или настойчивость, прощая ему, на взгляд Эрвина, порой слишком многое. Несмотря на все трудности, которые теперь они преодолевали вдвоём, она не собиралась его жалеть и была на удивление терпелива, за что он был ей искренне благодарен. Порой ему вспоминались, казалось, вымаранные из памяти за давностью лет, слова смеющейся матери в объятиях отца, когда он был ещё совсем мальчишкой: "Ничто не красит женщину лучше, чем любовь мужчины". Для него Александра была самой настоящей красавицей, и, глядя в её сияющие серебристые глаза, ему хотелось думать, что он всё делает правильно.       Из открытого окна слышится звон первого за сегодня проезжающего под окнами трамвая. Приглушённый голубоватый свет утренних сумерек освещает комнату, придавая окружающей обстановке ощущение единения и волшебства. Лёгкий летний ветерок играет с ажурными занавесками на окнах. Девушка едва заметно хмурит тонкие брови, дёргая непослушную прядь, выскальзывающую из причёски. Такие моменты Эрвину до боли хочется задержать. У них обоих не осталось никого ближе друг друга, но он всё чаще ловит себя на мысли о том, что ему стоит обезопасить себя. Хотя бы ради того, чтобы ничего не случилось с ней. Он знает, что если всё пойдёт прахом, она не отступится. Он видел это в её глазах, ещё тогда, стоя в заросшем сиренью дворе, судорожно пытаясь найти в себе силы оттолкнуть её, дав шанс на спокойную и безопасную жизнь.       Порой он ненавидел себя за эту слабость: позволить ей остаться с ним. Но, вместе с тем, бывший штандартенфюрер Смит понимал, что по-другому не мог. Осенью сорок третьего казалось, что их первый поцелуй был банальной случайностью двух покорёженных этой жизнью и войной людей, совершённой им необдуманной глупостью. Сейчас он понимал, что рядом с ней почти готов потерять голову, чувствуя себя влюблённым мальчишкой. И, если бы не треклятое увечье, лишившее его руки, он носил бы свою девочку на руках. Потому что рядом с ней он чувствовал себя сильнее, чувствовал себя нужным и ощущал себя человеком.