Наследие

...Машина миновала последний поворот, затем ворота и плавно остановилась у парадного подъезда большого старинного особняка. Дорога за размышлениями показалась недолгой, но теперь все переживания нужно отставить в сторону. Едва откроется дверца машины, вокруг опять окажется много посторонних глаз. Все как всегда. Он неторопливо вышел из машины, поднялся на высокое крыльцо, кивком поздоровался с охранниками... Потом — лестницы, длинные коридоры и наконец уютно приглушенный свет его приемной. Навстречу из-за своего стола поднялась Дана Ферье — бессменная последние три года его помощница и секретарь; неяркое осеннее солнце, проглянувшее сквозь плотные шторы на окне, скользнуло золотыми бликами по ее собранным в высокий узел темным волосам. — Доброе утро, месье Антуан. — Здравствуйте, Дана. Пожалуйста, через десять минут — расписание на сегодня. — Да, конечно. И это тоже как всегда. Помимо кабинета, его рабочие апартаменты включали в себя небольшую личную комнату. Туда он обычно шел сразу, оставить пальто и привести себя в порядок. Повесив в шкаф пальто, он критически окинул взглядом свое отражение в зеркале, поправил галстук и манжеты. Вернулся в кабинет и сел за стол. Дел на сегодня... нет, не то чтобы очень много. Опять же как всегда. Но работа не шла на ум. Он снова открыл принесенную с собой папку с выпиской из истории болезни и заключением профессора Роше. Перечитал — и бросил на стол. Ладонь прошлась по напряженному лбу. Этого нужно было ожидать! Воистину, постоянно имея дело с Бессмертными, перестаешь замечать, как летят годы. В дверь постучали. Он быстро открыл верхний ящик стола и смахнул туда папку. — Войдите. Появилась Дана, с темно-синей папкой, в которой всегда приносила расписание встреч и совещаний. — Сегодня с утра только доклад шефа Службы безопасности, — сообщила она, кладя раскрытую папку на стол. — В два часа заседание Трибунала. — М-м? И мне нужно там присутствовать? — Присутствовать не обязательно. Но месье Грант просил встретиться с ним перед заседанием. Намекнул, что дело личного свойства. — Ну, если личного... Хорошо. Вы свободны. Она ответила коротким наклоном головы и удалилась. Лафонтен усмехнулся, отметив в ней копию собственного жеста прощания. Едва дверь закрылась, улыбка его погасла. Он достал из кармана пиджака портсигар и зажигалку. Закурил. Лучше было этого не делать, но, если бы он всегда слушал врачей... Хотя в этот раз профессор был кругом прав. «— Луи, ты серьезно? Тебе не кажется, что такое количество лекарств прикончит меня скорее, чем любая болезнь? Я и так постоянно глотаю какие-то таблетки. — Не кажется. Без этих лекарств ты свалишься через неделю... К тому же, это будут инъекции. — Еще того не легче! Сам себе уколы делать я не могу, а что будет, если возле меня появится сиделка? Мне лучше сразу уйти в отставку, не дожидаясь, пока в моем окружении начнется грызня из-за моего кресла! — Неплохая мысль. — Нет, Луи. Нельзя, понимаешь? Не сейчас. Я уже один раз ушел от дел, и до сих пор не разобрался с последствиями. Я не могу снова оставить дело незаконченным! — А все-таки подумай...» Лафонтен погасил окурок и достал вторую сигарету. Тупик. Хоть думай, хоть не думай. Обойтись без посторонней помощи не удастся. Как зло посмеялась над ним природа, заставив бояться игл и шприцев больше, чем пуль! Но разве не может у него быть хоть одной маленькой слабости?.. * * * ...О таких, как он, в Ордене говорили — «родился с татуировкой». Десять поколений Стражей с отцовской стороны и четыре — с материнской. Случаи, когда в таких семьях дети не становились Наблюдателями, можно было пересчитать по пальцам. И наследник рода Лафонтенов с ранней молодости не мыслил своей карьеры вне Ордена. Матери своей он не помнил, знал ее только по фотографиям и рассказам отца. От него же впервые услышал об Ордене и Бессмертных — в тринадцать лет. И тогда решил, что точно знает свое будущее. Но потом была война. Мир, казавшийся таким прочным и незыблемым, рухнул. Потом — арест и смерть отца, заподозренного оккупантами в связях с Сопротивлением. Собственное бегство из дома, партизанский отряд, скрывавшийся в захолустном монастыре. Ему всего-то и требовалось, что добраться до швейцарской границы! Никто не принимал всерьез тощего неулыбчивого подростка, но была случайная стычка с немецким патрулем на лесной дороге, была перестрелка, были тонкие пальцы, мертвой хваткой стиснувшие рукоять подобранного с земли пистолета, и неуклюже завалившееся на капот машины тело немецкого офицера. Позже, во время привала, он слышал разговоры и похвалы в свой адрес. Оказалось, он сделал именно то, что нужно было для победы в этой стычке. Однако не чувствовал в себе ни гордости, ни радости, ни боли. Было то, что было, не более того. Он вернулся во Францию за год до окончания войны. Вернулся уже не мальчишкой, а юношей: высоким, красивым опасной красотой стального клинка. Он никогда не рассказывал, чем занимался за границей. Но происшедшие в нем перемены выдавали жесткая морщинка возле неулыбчивых губ, тени у бровей, не по-юношески тяжелый взгляд... И всюду неуловимой тенью за ним следовала смерть. Несчастные случаи, необъяснимые самоубийства, странные исчезновения... Его подозревали, за ним пытались следить. Тщетно. С таким же успехом можно было охотиться за призраком. Он не вел счета трупам; считать — значит, сожалеть. Но шла война, эти люди были врагами, и для сожалений не находилось ни времени, ни места. Боль и тоска настигли его позже — когда война закончилась, и нужно было возвращаться к нормальной жизни. На военную разведку он работал еще два года. Потом и это перестало казаться нужным и важным — и не осталось ничего. Да, он уже учился в университете; да, у него было блестящее будущее; да, семейный капитал ему удалось сохранить почти полностью. Внешне все было в порядке и на высоте. Другого не видел и не знал никто: ни бессонных ночей, полных кошмаров, ни пустых вечеров, когда он напивался до бесчувствия, сидя в одиночестве перед погасшим камином, только чтобы хоть немного поспать. Прошлое не отпускало его. Вой сирен и свист падающих бомб были даже не худшим его кошмаром. Много хуже были другие видения. Люди: лица, взгляды, голоса... Нет, не все они были мертвы, но все внушали страх. Он даже не всегда мог понять, почему. А когда понимал, что было делать? Обратиться к психиатру мешала фамильная гордость и отсутствие видимого смысла. В обществе он считался завидным женихом и вниманием женским обижен не был. Но итог у всех попыток завязать с ним отношения неизменно был один — недоумение и разочарование: «Это не мужчина, это ледяная статуя!». Пустые дни складывались в месяцы, потом в годы. Ему было двадцать два, а он чувствовал себя стариком. Не видел смысла ни в чем. Не видел будущего. И до сих пор не получил круглой татуировки на запястье — такой, какую мальчишкой тайком рисовал на своей руке, мечтая вступить в организацию, которой служили десять поколений его предков. Все изменилось в один день. Накануне вечером его камердинер, служивший еще у его отца, не вытерпел. Принеся очередную бутылку и оценив состояние хозяина, он помотал головой и решительно сказал: — Месье Антуан, так нельзя! Вы губите себя. Что сказал бы ваш отец? Лафонтен спокойно дотянулся до ящика в столе, достал пистолет. Снял его с предохранителя и положил на стол — с противоположного края от бутылки. Затем сказал: — Смотри, Морис. Можешь забрать или одно, или другое. То, что останется, поможет мне заснуть. Камердинер побледнел. Обошел стол, взял пистолет и молча ушел. Оставшись в одиночестве, Лафонтен наполнил стакан и, глянув на свое отражение в зеркале над камином, подумал, что рассуди Морис иначе, смотреться в зеркало сейчас было бы некому. И прибавил мысленно — не такая уж это плохая идея. В конце следующего дня он отправился на очередную вечеринку, от которой не ждал ничего, кроме скуки и пустого вечера в компании бутылки и стакана. В сущности, и идти туда было незачем. Но, во-первых, он все-таки не хотел совсем уходить от жизни общества, к которому привык с детства, а во-вторых, надо же было чем-то занять вечер. Да еще ему сказали, на этой вечеринке, возможно, появится кто-нибудь еще незнакомый. Новые люди — новое развлечение. И там он впервые увидел ее. Сначала услышал, но и этого оказалось достаточно. Невидимая пелена лопнула. Плоский серый мир мгновенно ожил, наполнившись светом, красками и звуками. Их представили друг другу. Она сказала что-то вроде: «Очень приятно», и он ответил такой же ничего не значащей фразой. А потом не сводил с нее глаз. Ждал, сам не зная чего. Довольно быстро он приметил парня, по-хозяйски крутившегося возле нее. Лицо парня было ему знакомо, жаль, имя в памяти не задержалось. Ей такое общество явно не нравилось. Тогда, едва зазвучали первые аккорды вальса, он подошел и предельно вежливо отодвинул соперника в сторону: — Прошу прощения. Мадемуазель обещала этот танец мне. Как счастливо вспыхнули ее глаза! Или ему просто очень хотелось увидеть этот блеск? Она была легкой и гибкой. Ее рука лежала на его плече совсем невесомо. — Благодарю вас, месье Лафонтен. — Антуан. Не нужно церемоний... Что надо этому субъекту? Он от вас не отходит. — Конечно, не отходит. Это же почти мой жених. — Жених? — Он едва не сбился с шага. — Не выглядит достойной партией. — Наша семья потеряла большую часть состояния. Теперь я не могу претендовать на многое. Он богат и сумел произвести впечатление на моих родителей. — Богат, говорите? — задумчиво повторил Лафонтен. — Вы очень рассердитесь, если я нанесу вам визит и попытаюсь произвести впечатление на ваших родителей? Она засмеялась — словно зазвенел хрустальный колокольчик: — Не слишком ли вы торопитесь? — Конечно, тороплюсь. Я ведь едва не опоздал. Она снова стала очень серьезной. — Простите меня, Антуан. Я знаю о вас очень мало, и говорить о замужестве… преждевременно. — Разумеется, я не тороплю вас, Амели. Лишь хочу, чтобы у вас было время подумать. И выбрать. Она улыбнулась и кивнула. В ту ночь, впервые за долгое время, он спал спокойно, без снов и без страха. Их свадьба состоялась через четыре месяца. Светская хроника признала Антуана де Лафонтена и Амели Легран самой красивой парой года. Но ему не было дела до светской хроники. С Амели в его жизнь вернулся смысл. Уже одно это имело значение больше, чем деньги, титулы и признание света. Спустя еще два месяца он официально вступил в Орден. После разведшколы, четырех лет шпионской практики и четырех курсов факультета истории, в Академии он ограничился только кратким курсом лекций и собеседований, после которых разрешалось приступать уже к самостоятельной работе. Социальный статус агента во все времена имел не последнее значение при выборе задания. Лафонтену при его положении в обществе о полевой работе можно было даже не думать. Но он отказался и от претензий на то, к чему обязывало его положение и репутация его семьи, решив стать исследователем. В рядовых он не задержался — это было бы уж совсем против его характера — и в следующие шесть лет возглавлял Европейскую группу исследователей. Эта работа вполне соответствовала его мирской профессии историка и, что не менее важно, стала его первым успешным опытом в роли руководителя. На удивление безоблачными были эти годы. Спокойная работа, уютное семейное счастье. Любовь Амели, рождение долгожданного сына — наследника фамилии… В двадцать девять лет Лафонтен начал работать над своей первой диссертацией. И тогда же впервые узнал, что за его успехами давно и очень внимательно следит шеф Службы безопасности и Стражи Трибунала Марко Верчезе. * * * Прозвище «Торквемада» прилипло к Верчезе настолько прочно, что за глаза его иначе и не называли. В прошлом офицер итальянской контрразведки, ныне все свои умение и опыт он использовал на службе Ордену. А опыт был немалый. На встречу с ним Лафонтен шел без страха, не зная за собой ничего предосудительного. Но и полностью спокойным чувствовать себя не мог. Все-таки репутация на пустом месте не возникает, а про Верчезе говорили, что он полностью соответствует своему прозвищу... Первое впечатление спокойствия не прибавило. Кабинет шефа Службы безопасности показался Лафонтену удивительно обыкновенным и лишенным всякой индивидуальности. За просторным, почти пустым письменным столом сидел щуплый, очень немолодой человек. Под его взглядом, как будто ничего особо не выражающим, Лафонтен сразу почувствовал себя беззащитным и понятным насквозь. — Итак, месье Лафонтен, — произнес Верчезе наконец, постукивая пальцами по лежащей на столе папке с бумагами, — ваше досье я изучил в подробностях. Французское Сопротивление, секретная разведшкола, работа на военную разведку, владение оружием... масса интересного. Вы могли стать профессиональным разведчиком. Но почему-то не стали. Лафонтен усмехнулся: — Взгляните на даты, месье Верчезе... Мне было восемнадцать лет, когда закончилась война. И я уже тогда был сыт по горло и разведками, и диверсиями, и стрельбой по темным переулкам. — Сытость есть состояние приобретенное. И, следовательно, преходящее, — бесцветно сказал Верчезе. — Голод же и жажда рождаются вместе с человеком. — Если вы имеете в виду жажду разрушения... — Я имею в виду жажду силы и власти. В вашем конкретном случае. Уверен, ваше нынешнее скромное положение в иерархии Ордена вас устраивает, но так не будет всегда. Лафонтен смотрел на него молча. — Я предлагаю вам работу в моей Службе, — продолжил Верчезе. — Вы захотите все обдумать... Недели будет достаточно. Хотя мы оба уже знаем, каким будет ответ. — Да, — откликнулся Лафонтен тихо и твердо. Верчезе удовлетворенно кивнул и впервые дернул тонкие губы в подобии улыбки… * * * Согласиться с предложением Верчезе оказалось проще, чем объявить дома о предстоящей смене деятельности. Они завтракали вдвоем, в своей гостиной, и прохладный свежий ветерок задувал через открытые балконные двери. Амели сегодня была удивительно мила в нежно-голубом, в цвет ее глаз, шелковом платье… Вот только завтрак не заладился с первых же фраз беседы. — Что с тобой, Амели, я сообщаю тебе о своем новом назначении, а ты реагируешь так, будто речь о неизлечимой болезни? В чем дело? — Потому что это и есть болезнь, Антуан. И ты сам это прекрасно понимаешь! Вернее понял бы, если бы захотел! — Амели... Но почему? — А ты не догадываешься? Ты же прекрасно знаешь, что такое Страж Трибунала, но почему-то тебе захотелось такой работы! Тебе надоело спокойно спать по ночам?! — Амели! — перебил он строго. — Успокойся. Что такое ты себе навоображала? — Ничего. Мне не пришлось напрягать воображение, только память... Ты помнишь, что с тобой творилось, когда мы познакомились? Ты же первый хотел избавиться от этого кошмара, и сам обещал избегать любого насилия! — Я и не отказываюсь от своих слов, — он примирительно поднял руки. — Но... Она вскочила из-за стола, движением настолько резким, что Лафонтен едва успел метнуться следом и заступить ей дорогу к двери: — Амели! — Оставь меня! Она увернулась от попытки обнять ее за плечи, вместо недоступной двери стремительно ушла на балкон и, отвернувшись, остановилась у перил. Он вышел следом, постоял молча, ища слова. Не нашел — как-то очень неожиданно все повернулось. Просто придвинулся ближе, снова мягко взял жену за плечи. Она всхлипнула, но хотя бы руки его не оттолкнула. — Амели… — Он обнял ее, укутывая объятием и прижимая спиной к своей груди. Уткнулся в светлые пышные волосы. — Пожалуйста, пойми. Это важно для меня, очень важно. Я не хочу возвращаться к прошлому. Но Верчезе прав — тихое копание в архивах не для меня. Я просто зачахну, как охотничий пес без охоты. Мне нужно действие, нужно ощущение силы... — И для этого нужно снова становиться убийцей? — Я не хочу становиться убийцей. Но от этого не уйти, когда приходится выбирать одну из двух жизней... Или даже не из двух. Ради выживания... — Это совсем другое. Здесь речь не о выживании. Страж Трибунала — это палач... — Нет. В первую очередь это воин. Защитник. И только потом — все остальное. Теперь мне кажется, что я всегда этого хотел. Она, не высвобождаясь из его объятий, повернулась и подняла взгляд, сосредоточенный и печальный. Сказала тихо: — Ты прекрасно понимаешь, о чем я. Да, ты думаешь о справедливости, о долге...Но в первую очередь ты будешь выполнять приказы. В том числе и такие, которые тебе не по душе. И это рано или поздно случится — завтра, через неделю, через месяц... У тебя на руках снова будет кровь, которую ты не хотел проливать. Пусть на миг, но он растерялся: — Амели, я... — Прежде ты был один, — продолжила она. — Теперь у тебя есть мы, я и Арман. Как часто Стражи сами гибнут, не справившись с порученным делом? Он осторожно высвободил одну руку и мягко провел ладонью по ее волосам. — Я все помню, Амели. У меня нет никого дороже вас... Но я не могу отказаться от себя самого. От своего будущего... И ради вас тоже. Особенно ради вас. И потом, меня не так легко убить. И сделать чьим-то орудием тоже непросто. Я буду осторожен, Амели. Обещаю. — И в суждениях? — Особенно в суждениях. Она печально улыбнулась и склонила голову ему на грудь... * * * ...Пятьдесят лет его жизни были отданы служению Ордену. Но теперь... Он сопротивлялся этому знанию, сколько мог, но деваться было некуда — мантия Гроссмейстера становилась слишком тяжелой. Годы неотвратимо превращали привычный груз в непосильную ношу. Лафонтен понимал, что не останется молодым и сильным вечно. Три года назад, вернувшись к работе после болезни, он уже знал, что это ненадолго. Но так не хотелось оставлять незаконченные дела! И вот теперь он начал склоняться к мысли, что управился со всем, с чем мог, и пора бы подумать об отдыхе. Увы, человек предполагает... Сообщение Службы безопасности о возможной утечке информации из Центральной Базы заставило его вновь пересмотреть планы. Он посмотрел на лист бумаги с расписанием встреч. Докурил сигарету и отставил в сторону пепельницу. Глянул на часы, потом придвинул к себе папку с финансовыми отчетами. До назначенного визита шефа Службы безопасности он как раз успеет просмотреть последние сводки с биржи... Арнод Молери всегда был пунктуален, и точно в одиннадцать часов Дана сообщила о его приходе. — Итак, — произнес Лафонтен, дождавшись, пока Молери сядет в кресло напротив и развернет кожаную папку с бумагами, — на прошлой неделе вы предполагали наличие утечки информации... Факты подтвердились? — Напрямую — нет. Но косвенных подтверждений достаточно... Здесь, — Молери достал из папки один лист, — статистика запросов данных из Центральной Базы. Цветом выделены запросы, по которым нет подтверждения. Лафонтен взял бумагу, пробежал глазами текст и ряды цифр и символов: — Четырнадцать неподтвержденных запросов?! — Именно так. Мои люди опросили всех агентов, от чьего имени запрашивались эти сведения. Никто из них ничего об этом не знает. Лафонтен медленно откинулся на спинку кресла и нервно постучал пальцами по подлокотнику. — Какой уровень секретности? — Высший. Это кто-то из Региональных Координаторов. — Возможно, даже из сменного состава Трибунала, — задумчиво произнес Лафонтен. — Что ж... Гласное расследование проводить нельзя. Месье Молери, передайте все собранные сведения начальнику спецгруппы. Ваши люди больше не должны вмешиваться в это дело. — Будет исполнено. Но сведений очень мало. — Охотно верю, иначе мы уже знали бы, о ком идет речь. Еще что-нибудь? — Нет — кроме обычных доносов агентов друг на друга. — Мда? И кто сегодня чемпион? На лице Молери промелькнула тень улыбки. Было, было такое развлечение у сотрудников Службы безопасности — сбор статистики, на кого из Наблюдателей в какой период больше сочинят доносов. Даже ставки, случалось, делали, но это уж совсем шепотом… Руководство, впрочем, не запрещало. На такой работе нужно иногда выпускать пар. — Лидер бессменный и непробиваемый — Джозеф Доусон. При его репутации найти настоящий компромат задача непосильная, но азарт не угасает. — Но он не единственный объект внимания, полагаю? — Разумеется. Здесь… — Молери перестал улыбаться и извлек из папки еще несколько листов, — краткий отчет о результатах проверки всех полученных сигналов. — Хорошо. Вы свободны. Оставшись в одиночестве, он еще некоторое время изучал оставленный Молери документ со статистикой запросов к Базе. Сомнений не было: некто, организуя поиск информации обходными путями, тем самым рассчитывает скрыть настоящую цель запросов. Но закономерности проследить все-таки можно. Ему так хотелось, чтобы подозрения на новую информационную атаку не подтвердились. Увы, век высоких технологий имеет свои недостатки...