Две стороны одного ада

Дражайшие читатели! Я безмерно рада, если вы не забыли меня! ;) Однако, поверьте мне, обстоятельства не позволяли мне написать ни строчки, ибо то здоровье, то сильное давление со стороны школы – всё это просто убивало во мне вдохновение. Но вот я вернулась! Отныне я зарекаюсь говорить что-либо о «продолжение теперь будет чаще», «буду писать больше» или типа того, ибо случается абсолютно наоборот. Теперь что насчёт сюжета. Самые внимательные заметили, что я сменила описание фанфика. И не просто так. Потому что за те почти два месяца, что главы не было, я мучилась днём и ночью, полностью недовольная тем, чем занимаюсь, а непродуманность фундамента сюжета и дальнейшая шаблонность в мыслях просто были отвратительными. С этой главы сюжет я поворачиваю на 360 градусов, беру новый стиль (не стиль написания, а стиль повествования) и добавлю пару новых героев (нескоро пока). Также я решила бороться с несправедливостью истории и сериала, отдав места в первом ряду тем персонажам, которые по канону получили минуты экранного времени, да и в принципе не были сильно задействованы. Также, история не будет на все проценты посвящена Ибрагиму и Хюррем – кое-чьи судьбы будут значит гораздо больше, чем задумывалось сначала. Я изменю самый корень, так что не удивляйтесь – если такое, конечно, возникнет внезапно ;) Надеюсь, не разочарую вас, друзья! =3 Ваша автор.

* * *

δύο πλευρές της κόλασης dýo plevrés tis kólasis

– Лео!.. – истощённо, слабо прошептала она, крепко обняв черноволосого славянина за плечи. Ибрагим решил ни о чём не думать, а просто молча с яростью в глазах пошёл в их сторону, всё так же разъярённо глядя в окно. Славянин протянул свои руки к спасённой девушке, и та благоговейно приняла их, переплетя пальцы и прижимаясь к нему всем телом. Чувство вновь обретенного счастья обрело над её разумом, телом и сердцем полную власть, а та сама по себе решила не сопротивляться нахлынувшему наваждению. Просто не отпуская его – того, кто был рядом с ней все эти годы до заточения у османского султана. Он шептал ей всякие успокаивающие нежности, умоляя не плакать, ведь он уже здесь, рядом с ней, больше не отпустит, а она и не заметила, что расплакалась, залив слезами льняную рубаху возлюбленного. А Ибрагим уже почти взялся за ручку входной двери в дом Хюррем, как внезапно его окликнул один из евнухов: – Хасода башым, – чуть поклонился неизвестный ага, – из Топкапы пришло известие от Повелителя. Он требует, чтобы вы немедленно вернулись во дворец. Ибрагим про себя помянул Аллаха, резко повернулся в сторону двери, оторвался от ручки и резвым шагом отправился вон от дома. Голова сама по себе повернулась назад, чтобы вглядеться в очертания слившихся воедино двух силуэтов, а мысли так и возвращались к тому, чтобы яростно вышибить дверь и разрушить эту идиллию. Вот же жалкая лицемерка! Таких женщин не уважают, как подумал Ибрагим. С того момента, как она пересекла границы Топкапы, она больше не принадлежит себе. Она принадлежит Падишаху, а значит, не имеет ни малейшего права прикасаться к другим мужчинам! Однако ярость постепенно стихла, уступив место спокойствию и безразличию. Ведь, как ни крути, а их тайная связь в любом случае раскроется, а Хюррем только хуже будет. Учитывая её уже далеко не блестящую репутацию, выпутаться из этой проблемы, сославшись на любые оправдания, ей не удастся. С такими мыслями Паргалы и сел в карету, приказав извозчику живее доставить его во дворец. * * * – Боже, я так рад видеть тебя снова, Алекс, ты не представляешь… – тихо, еле слышно шептал Лео, всё еще сжимая в объятьях возлюбленную. Слёзы Хюррем давно высохли, но та лишь качала головой и что-то бормотала, не желая отвечать, тратить силы на такие глупости, если вместо этого может сильнее обнять его. Но вот он чуть отстраняется, заглядывая в ясно-голубые глаза девушки, на что щёки той приобретают чуть розоватый оттенок. Сжав покрепче нежные пальчики, он едва слышно рассмеялся. – Краснеешь, как маленький ребёнок, Алекс! – Не выдумывай, мне просто жарко, – наигранно насупилась рыжая, отпустив руки Лео. – И давно ты здесь? – решив не вдаваться в ненужные нежности в первую встречу, спросил славянин, сбрасывая с плеча широкую сумку. – Около недели… или больше, я потеряла отсчёт дням, – её взгляд упал вниз от нехороших воспоминаний о дворце, но тут же поднялся. – А ты сам? Как ты вообще тут оказался?.. Османы, они… Это же Старый дворец, а в тот раз, когда они напали на нашу деревню… – Меня чудом оставили в живых. Судя по всему, работорговец попался более человечный, чем остальные, которые при первой же встрече грозились меня убить и тело подвесить над землей на съедение воронам. Хюррем закрыла рот ладонью, в ужасе глядя куда-то в сторону. – Куда мы попали, Лео?.. – едва слышно прошептала она, чувствуя, будто внутри всё сжимается от страха. Они так далеко от своего гнёздышка, от дома, от семьи и друзей, от родных земель… от тех составляющих счастья, без которых их жизнь сейчас казалась лишь простой иллюзией. Он прижал к своей груди голову Александры, глубоко вздохнув. Он не мог дать ей вразумительного ответа, не мог сказать, что они попали в ад. Ад, где за малейшую ошибку они будут уничтожены. Услышав копошение за дверью, Лео тут же отпустил девушку, попросил её спрятаться, и, сделав серьёзное лицо, разрешил войти. – Мютеферика-бей (с тур. дворцовой офицер для особых поручений), Хазнедар Гарема желает вас видеть. – Я сейчас приду, – отозвался холодным голосом Лео, после чего, дождавшись, когда евнух удалится, выдохнул и погладил подошедшую Александру по голове. Завидев её страх, Лео насупился. – Что с тобой? – Ты не сказал, что являешься кем-то во дворце… – Не успел, – нежно улыбнулся мужчина, глазами показывая ей, что не лжёт. – Как ты сама видишь, мне не досталось удовольствия видеть тебя ранее и поговорить чуть больше, нежели полчаса. Да я и сам здесь, в этом дворце, относительно недолго. Был переведён около недели назад… – увидев удивление в глазах девушки, Лео продолжил: – ..наверное тогда, когда тебя как раз увезли. – Святой Иисусе, – прошептала рыжая, нежно обвив шею «дворцового офицера», – ты был так близко, а я считала, что нас уже разделяет целый мир. – Ты давно такая сентиментальная? – улыбнулся он в ответ. – Лукум творит чудеса, – она расхохоталась, – знаешь, это единственный плюс здесь, в Османской империи. Как минимум, сладости у них достойные. И имена такие смешные… вот у нас в гареме… При упоминании гарема, Лео нахмурился. Конечно, никому не приятно слышать от любимой женщины, своей невесты, о том, что та принадлежит другому человеку, пусть и официально. Сам он через столько прошёл, чтобы найти её, боялся сказать лишнее слово – лишь бы его не убили, не лишили надежды жить, чтобы отыскать и спасти свою единственную в этом мире. А эти изверги насильно посадили её в четыре стены, которые, несмотря на красивые убранства и внешнее богатство, кишели интригами, кровью и ложью. И всё это сделали с ней, ни в чём не повинной славянкой, у которой было всё для прекрасной жизни. От этих мыслей внутри Лео закипело странное чувство неприязни, презрения, которое, вкупе с чувством несправедливости и обмана, испытанное им со всех сторон в течение становления тем, кто он есть сейчас, породило жгучую ненависть ко всем дьяволам этого дворца. – Я сделаю всё, чтобы ты жила счастливо, Алекс. – Надеюсь, ты не собираешься делать что-либо, что может навредить тебе? – осторожно поинтересовалась девушка, заметив в глазах Лео недобрый чёрный огонёк неприязни, когда он вглядывался в пейзаж дворца. Но ответа на вопрос не последовало. Леонид Сохленко, если на секунду вспомнить о его настоящем имени, был похож в этот момент на её отца, Михаила Лисовского, главного священника в их деревне. Такая же холодная уверенность в себе, в том, что он сможет защитить всех и каждого, кто ему дорог. Проблема лишь в том, что сам Михаил не смог что-либо сделать в конечном итоге, чтобы защитить своих родных во время нападения татар. – Всё будет хорошо, милая, – он поцеловал её в лоб. – Пока мы здесь вместе, мы справимся… После чего он отпустил её, вышел на улицу и твёрдыми шагами направился в сторону Гюлие-хатун. Теперь каждое слово может стоить им с Алекс жизни. Каждое случайно пророненное слово… малейшая недосказанность, невнимательность – всё может стать смертельным оружием против них.

* * *

– Нико? – особого удивления в голосе Ибрагима не было, когда тот увидел брата-близнеца в покоях султана. Тот стоял перед Повелителем, внимательно рассматривающим отчёты с Дивана, а Паргалы, судя по всему, прервал их интересный разговор. Нико всегда умел расположить к себе любыми способами: будь то беззаботная лёгкая речь, свободные жесты или искренняя улыбка. Впрочем, сам Ибрагим всегда сомневался в искренности брата: если он действительно его близнец, то быть божиим одуванчиком действительно невозможно – уж слишком было бы неправильно. И все истории о том, что братья всегда противоположны друг другу, также не давались Паргалы. – Теодорис, брат, – совершенно непринуждённо вырвалось у Нико, когда тот по-братски обнял Ибрагима, чуть похлопав того по спине. Паргалы холодно ответил тем же, отметив то, что кафтан Нико более не был дряхлым и обношенным, а теперь так и светился новыми тканями, приятно облегавшими тело. Бородка, а точнее сказать, щетина была ровно такой же, как и у самого Ибрагима – что порядочно бросалось в глаза. Не сказать, что Нико всю жизнь старался быть похожим на брата по всём, однако вкусы в одежде у них совпадали. Не совпадали только симпатии в сторону девушек: типы были противоположными. «Хоть что-то хорошее в его приезде», – ни с чего промелькнуло в голове у управителя покоев. – Ты здесь по какому-то делу, Нико? – Как недружелюбно, – переняв холод брата, ответил близнец, – мог бы спроситься о моём здоровье, о том, как я добрался – как и подобает родному человеку. – Непривычно. – Очень жаль. – Ибрагим, – подал голос Сулейман, наконец отвлекшийся от пергаментов и переведший взгляд на братьев. – Манолис вернулся к Всевышнему. Лицо Паргалы окаменело после упоминания имени отца и исказилось гримасой боли от осознания того, что тот умер. Манолис, София, Нико и Теодорис Костаки – самая обычная греческая семья, на чью долю выпало то, что и врагу не пожелаешь. Сначала похищение старшего сына, принудительное его посвящение в Ислам, затем аналогичное похищение младшего сына и отправление его в янычарские казармы, после внезапное нападение на городок семьи «новообращённого» Ибрагима персов, заточение на восемь долгих лет у сефевидов, затем побег, смерть Софии, внезапное обеднение семьи и имени Костаки… всё это мужчины семьи выдержали с трудом, но и с честью. Тогда где же сейчас эта сила и честь?.. Создалось ощущение, будто со смертью Манолиса что-то внутри Ибрагима окончательно порвалось – какая-то нить, ведущая к семье, к родному крову, к чему-то, что удерживало его от безумных решений. – Я понял, Повелитель, – опустил взгляд Ибрагим. Что бы случилось, не будь он управителем покоев в Топкапы при нынешнем султане? Не похить его османы? Может быть, все были бы живы и счастливы… Да как он может думать о таком?! Ведь его судьба – служить верой и правдой Османской империи! Вся истина – вот она, в этих турецких лицах, землях, словах и богатствах. Истина – это то, за что должен цепляться человек, когда он сомневается!.. Тогда почему в это сейчас так слабо верится? – Ты давно вернулся, Паргалы? – Только приехал, Повелитель. – Отвозил ту наложницу?.. Как там её, – запамятовал султан, – Алексэндэра? – Александра, – чуть с бо́льшим холодом, чем надо бы, поправил Ибрагим, но, слава Аллаху, вроде Сулейман не заметил. – Сам? – его взгляд стал насмешливо-покладистый. – Да. Наконец, до Ибрагима дошёл смысл сказанного. Он, управитель покоев великого Падишаха, собственноручно отвёз обычную рабыню в Старый дворец и даже не отрицает этого. Сулейман ему на это и намекал, как всегда глядя исподлобья. В этом был свой завораживающий шарм, пугающее превосходство и одновременно раздражающее высокомерие. Раздался уверенный стук в дверь. Получив спокойный приказ войти, алагар поклонился и известил о приходе Махидевран Султан. Растянув улыбку, которая показалась Ибрагиму натянутой, тот попросил впустить её и взглядом показал Паргалы, что разговор окончен. Стоявший доселе тихо-мирно Нико недоумённо взглянул на вошедшую в покои султана молодую женщину. Её лицо светилось счастьем, а осанка свободно держалась прямо. Взгляд быстро прошёлся по Нико и Ибрагиму, голова чуть склонилась перед ними, женщина подошла чуть ближе к Повелителю и низко поклонилась ему. – Мой Повелитель, – начала она, но осеклась, поняв, что никто из посторонних не покинул комнату. Султан, медленно переведя взгляд с Хасеки на управителя покоев и его брата, кивком дал знак удалиться. Тео и Нико тут же поклонились и быстро удалились. Уже на выходе Нико быстро окинул взглядом брата и усмехнулся про себя. Ничего толком не изменилось, кроме одежд, мимики и взгляда. Он стал более высоким, мужественным, а во взгляде теперь несильно, но ощущалась растерянность и странная обида. Интересно, на него, что ли? Быстро дойдя до личных покоев Ибрагима, Нико глубоко задумался о том, как же начать правильно их разговор по-братски. Всё дело было в том, что ему нужна была помощь брата в том деле, что оставил Манолис после смерти. По словам умершего отца, главное наследство всей семьи Костаки стоит всего Османского государства. – Могу я узнать о причине твоего визита? – Неужели не могу повидать своего брата после похорон отца? – вопросом на вопрос ответил Нико. Ибрагим нахмурился, сев за свой стол и презрительно исподлобья посмотрев на брата. – Можно подумать, тебя в принципе интересовала моя реакция на смерть Манолиса. – Я тебе не раз говорил, Тео, что ты не имеешь никакого права называть нашего бедного отца просто по имени, будто он равный тебе. – После того, как он восемь лет преспокойно прожил, связавшись с семьёй и прихвостнями Тахмаспа? Нико сглотнул, сдерживая ярость. Создавалось ощущение, что у брата окончательно отбило всё чувство истины, а сам он поддался влиянию османов. – Мне напомнить тебе, что ты стал управителем покоев человека, который приказывал порабощать земли тех, чьей вере мы были отданы с рождения? – Ты о «неверных»? – Ты глупец, Теодорис! – мгновенно парировал Нико. Они яростно смотрели друг на друга, каждый понял, что ему не удастся переубедить другого – будто бы они были из разных миров. Какая ирония и какая печаль для людей, которые стали единственными родными людьми в этом мире. – Тебе никогда не понять той боли, что пережили наши родители, будучи заключёнными у сефевидов. Сам-то ты в это время уже сблизился с шехзаде Сулейманом, наверное, лишь обрадовавшись тому, что твоя тёмная головушка спасена. Я не прав, Тео? – с вызовом и неприкрытым презрением выдавил сквозь зубы младший близнец. Поведение брата не поддавалось любым эпитетам. Нет, всё-таки он ошибался, полагая, что Ибрагим не изменился внутренне. Он-то как раз безумно изменился: в этом взгляде более не было чистой любви к Родине, к родным землям и знакомым греческим лицам. Глупый Теодорис, которым так легко управлять, лишь наплетя красивой лжи. – А ты, я смотрю, понабрался красноречия, чистя казармы наших бравых янычар, – усмехнулся Хасода башым. Нико захотелось пресечь этот разговор, чтобы лишний раз не травить себе настроение. Глубоко вздохнув, он поправил кафтан и полез в сумку, которую оставил на софе у Ибрагима. – Я смотрю, ты уже тут расположился, пока я был в Эдирне, Нико? Почему, интересно, наша мама не научила тебя не заходить в чужую комнату, если не разрешили? – будто про себя «размышлял» Ибрагим, про себя в глубине души понимая, что в какой-то степени каждое слово, сказанное его братом, было отчасти истинным. Но ведь самому себе трудно в чём-либо признаться. – Смотри, – близнец осторожно поставил небольшую шкатулку на письменный стол Паргалы. На замочке был отличительный знак мастера резки по дереву из Парги. – И что это? – Если не заметил, шкатулка из Парги, – съязвил Нико, одновременно вставляя в замок искусно сделанный позолоченный ключ. Глядя на шкатулку, Ибрагимом завладело чувство странной ностальгии: кто бы мог подумать, что обычная, на первый взгляд, семья рыбака Манолиса из Парги имела такую богатую историю, такую великую родословную. Печально лишь то, что об этом так быстро забыли после возвращения Манолиса и Софии из Тебриза. Что с ними было – неизвестно, но вернулись они оттуда другими, будто отступниками от всего, что знали, всего, во что верили. И это окончательно лишило Паргалы уважения к отцу, как бы отвратительно и неправильно это ни звучало. Когда Нико открыл шкатулку, взору Ибрагима предстало несколько больших драгоценных камней, статуэтка льва и большой свёрток из дорогого материала. Судя по всему, это хранилось в семье долгое время, хотя Паргалы думал, что ради материального благополучия Манолис продал каждую более-менее стоящую вещь. Оказалось, что нет. – Ты открывал шкатулку до меня? – спокойным голосом поинтересовался Ибрагим, вертя перед собой золотую фигурку льва. – Отец сказал, чтобы я открыл её с тобой, – буркнул в ответ близнец, положив ключ рядом со шкатулкой и вынув оттуда письмо. После чего каждый отдал себя своему занятию, не заговаривая друг с другом. Фигурка льва показалась Ибрагиму больно знакомой, но вот почему – он не мог понять. Подняв взгляд на поглощённого чтением Нико, он ухмыльнулся и убрал фигурку в шкатулку, откинулся в кресле и скрестил руки на груди. – Что-нибудь любопытное? – Господи, – сдавленно прошептал Нико, в глазах которого читались недоумение и ужас. – Что? В этот раз ответа не последовало. Нетерпеливый Паргалы подскочил с места и выхватил из рук обомлевшего брата письмо отца. Но, только бросив первый взгляд на написанное, тут же обомлел, как и Нико. Назвать это адекватным письмом было трудно. Пергамент кое-где был испачкан грязью и кровью, но в целом был читабельным. Точнее сказать, это не утешало: послание состояло из самых различных завитушек, кое-где встречались слова на арабском, где-то походили на русский, старославянский… о Аллах! – здесь были собраны воедино сотни самых разных языков! Да и в этом Ибрагим не был до конца уверен – кто мог точно сказать, что эта буква точно арабская, а эта часть слова написана на русском. – Единственные два слова, что я разобрал, были на греческом. – Где они? – В самом начале, посмотри, – Нико указал на заголовок, – тут есть грязь, немного смазано, но я разобрал: «Теодорис»… потом какие-то значки, после чего чуть дальше… да-да, вот тут, где-то в середине… смотри, вроде бы написано «Сулейман». – И правда, – недоумение, перекликающееся с любопытством, теперь познакомились и с ужасом: откуда здесь имя Падишаха? «Теодорис» – ладно, письмо адресовано детям Манолиса, значит, его присутствие там логично, но… – Тео? – окликнул брата Нико. Судя по всему, он так и стоял, размышляя об этом, и даже не заметил, что с прищуром смотрит в окно уже около пяти минут. – Ты что-нибудь понял? – Нет, естественно! – разозлился в ответ он, бросив письмо на стол и в сердцах стукнув по нему кулаком. Нико мало смутила такая перемена настроения брата – вспыльчивость и эмоциональность были ему свойственны с самого начала. В дверь постучали. – Войдите! – рявкнул Ибрагим. В проеме показалось лицо Дайе-хатун. – Хасода башым, я пришла доложить вам, что в качестве одного из новых мютеферика-беев под ваше начало поступает Джемер-бей. Решив на минуту отвлечься от новоявленной проблемы на голову, Паргалы скрестил руки за спиной, выпрямившись, и хладнокровно спросил: – Кто он? – Недавно его перевели в Старый дворец, но, в связи с его доброй службой, Гюлие-хатун предложила его в Топкапы. До этого около полугода назад был схвачен татарами в Рутении. Его имя – Лео. Не припомнив ни одного человека-славянина с подобным именем, Ибрагим на минуту задумался, но, поняв, что Гюлие-хатун не предложит плохую кандидатуру, быстро кивнул головой. – Я вас понял, Дайе-хатун. По его прибытию из Эдирне доложите мне. Поклонившись, пожилая женщина покинула покои. – Аги проводят тебя до твоих покоев, Нико, – вернул своё безразличное лицо Паргалы, – я уверен, тебе у нас понравится недолго погостить, – на двух последних словах управитель сделал особый акцент. – Я в этом не сомневаюсь, – так же холодно ответил ему брат, после чего быстро оставил Ибрагима одного.