Две стороны одного ада

Лео методично отчитывал тех стражников, которые на момент нападения на Гюльфем-хатун и Хатидже Султан ворон считали. Те только молча кивали головами и клялись всем живым, что больше глаз не сомкнут, когда султанская персона будет хотя бы дышать рядом. После чего, дождавшись последнего слова командира, удалились. Отныне глава стражи в Топкапы (по довольно странному распоряжению султана) Джемер-бей довольно осмотрел себя с ног до головы. Довольно странно для «неверного» получить такую должность – да ещё и с одобрением самого султана. Хотя кто знает… поговаривают, что это друг султана и управитель его покоев, Ибрагим-эфенди, вставил своё слово. Непонятно лишь, зачем. Зачем постоянно иметь в своём поле зрения человека, которого ты даже не знаешь? Лео весь кипел изнутри после того, как узнал, что его перенаправляют в Топкапы, да ещё и после этого внезапно меняют его должность на более высокую, а, следовательно, и ответственную. Сейчас его опять вернули в Эдирне, чтобы проинструктировать отряды охраны о небольших изменениях в охранном устройстве двух дворцов в целом в связи с его назначением, а впоследствии окончательно вернуться в Главный дворец вместе с султаном. Самого падишаха Джемер ещё ни разу не видел, хотя и поговаривали, что его красота может сравниться лишь с его умом, пусть самые смелые говорили, что ни то, ни то не вызывало пока восхищения. Султан на данный момент полагался на Великого визиря Ахмета-пашу после недавней отставки прошлого «старца» Дивана, а также на своего незабвенного друга Ибрагима. Судя по слухам, этот самый управитель покоев был христианином по убеждениям, мотивам и разуму, пусть и принял Ислам. Впрочем, слухи – они и слухи, и не ему сейчас размышлять о поступках других людей. – Повелитель у себя? – послышался спокойный голос позади. Резко обернувшись, глава стражи увидел Ибрагима-эфенди и несколько раз помянул Господа. Взгляд мужчины был угрожающе спокойным, руки свободно опущены, а уголки губ подняты в едва-едва заметной добродушной улыбке. Вот так начав анализировать человека перед собой и сравнивая его в голове с тем самым «принципиальным гордецом и хамом» по рассказам некоторых смелых стражников, Лео и не заметил, как забыл ответить. Ибрагим, озорно улыбнувшись, повторил свой вопрос. – Простите, эфенди. Нет, падишах ещё не пришёл с собрания. – О, ясно. Я подожду его здесь. Паргалы, как его называл султан и некоторые ненавидящие люди, начал вдумчиво вглядываться в странные каракули на маленьком пергаменте. Лео, вследствие славянского любопытства, не удержался и направил взгляд прямо в листочек. Заметив очертания знакомых русских слов, глава стражи вздрогнул. Так и подмывалось иронично поинтересоваться: что у вас, Ибрагим-бей, в руках делает русская записка? – Я не Ибрагим, – без доли удивления поправил человек, до ужаса похожий на управителя покоев султана. Тут до Джемера дошла мысль, что этот вопрос он всё-таки задал вслух. Он поёжился. И тут до него прилетела ещё одна, более странная мысль: как это не Ибрагим?! – Что, простите? – ошарашенно ахнул Леонид, беззастенчиво выпучив глаза на собеседника. Тот улыбнулся и убрал листок бумаги. – Давняя проблема, я даже не удивлён. Меня зовут Николас Костаки, я грек, брат-близнец Паргалы Ибрагима-эфенди, – со смехом выговорил он приветствие и тепло пожал руку начальнику стражи, даже не дождавшись, когда с его лица спадёт крайне изумлённое выражение лица. Лео ещё более удивлённо опустил взгляд на их сомкнутые руки и ещё пуще выпучил глаза. – Простите меня, эфенди, – когда двое закончили с приветствиями и выпрямили спины, Сохленко продолжил. – Вы дьявольски похожи, просто не отличить. Нико иронично ухмыльнулся и возвёл глаза к потолку – так его лицо приняло детское выражение лица, от которого Леонид поёжился – как он был похож на прекрасную Александру, когда улыбалась. – Александру? Такая рыженькая милая девушка? – переспросил юноша, не преминув руками показывать на себе кудри недавно встреченной незнакомки, которая в один момент своим происхождением и запиской перевернула его жизнь. Нет, либо он вновь всё сказал вслух, либо этот грек умел читать мысли. – Да, это она, – как ни в чём не бывало ответил Лео. – Такая забавная и умная, мне она сразу понравилась. А вот этого не следовало говорить. Улыбка мгновенно спала с лица главы стражи, а сам он угрожающе нахмурился – что не ускользнуло от собеседника, но тот предпочёл якобы не заметить этого. – Я тут подумываю о том, чтобы… Николас не успел договорить, потому что в дальнем конце раздались длинные уверенные шаги. Падишах. Джемер-бей мгновенно выпрямился и встал по другую сторону от собеседника, ставшего для него в одну секунду потенциальным соперником. – Николас! – с привычной дежурной улыбкой Повелитель поприветствовал близнеца Ибрагима, не сбавляя шага, после чего тут же убрал улыбку и отвернулся, также продолжая ход. – Если хотел поговорить, заходи. И тут же исчез в своих покоях, не оставив Нико другого выхода, кроме как следовать за ним. Лео пожал плечами и пошёл по направлению в сад.

* * *

Сев по приглашению султана на другую сторону дивана, Нико глубоко вздохнул, чувствуя, как потеют ладони. Падишах пристально и со скукой рассматривал Костаки-младшего, даже не делая попыток деликатно отвернуться хоть на секунду, чтобы дать человеку собрать все слова в кучу. Николас же покорно смотрел на ковёр слева, стоически вынося его прожигающий взгляд, который начал дико раздражать. В выражении лица падишаха ясно читалось ожидание. – Ты хотел что-то сказать мне, Николас? Почему-то сейчас юношу начало сильно нервировать произношение своего полного имени. Он и так его не любил, предпочитая упрощённую версию, однако, судя по всему, придётся и дальше терпеть это от падишаха – тому явно нравилось полное имя. Пусть тогда он и Ибрагима называет не Паргалы, а Теодорисом – вот же братец побесится! – он ведь сам полное имя никогда не любил и не полюбит. – Да, мой падишах, – юноша выпрямил спину и напустил серьёзный вид. – Дело касается письма нашего с Ибрагимом отца. Внезапный интерес к разговору со стороны султана Нико немного смутил, но он продолжил, как ни в чём не бывало. – Дело в том, что мы с братом поняли: письмо не так-то просто прочитать. Оно написано на странном языке… точнее сказать, на смеси самых разных языков. Писал явно полиглот, очень интересовавшийся этим делом. Из того, что рассказал мне отец перед смертью, пусть и по секрету, я понял лишь, что… – Нико поднял глаза и указательный палец вверх, стараясь вспомнить цитату: – «Существует особый ключ к шифру». То есть, как я смею предполагать, письмо зашифровано, и существует ключ. Я тогда не предал этому значения, думал, что, увидев письмо, я быстро разберусь, но не тут-то было… Николас приостановился, начав оценивать довольно странную реакцию падишаха: тот уже давно не смотрел на собеседника, приложив ладонь ко рту в привычном размышляющем жесте, опустил веки и впился взглядом в точку на ковре под ними. Его эта тема явно заботила, но вот че́м – оставалось вопросом. – И ты понял, что за ключ? – добродушно улыбнулся Повелитель. Улыбка была искренней, но что-то непонятное так и осталось в пронизывающих голубых глазах. – Да. – Могу узнать? Николас незаметно прищурился, глядя на слишком оживившегося падишаха. Султан султаном, а рисковать лучше не надо. Господи, сын рыбака из Парги, чему ты от братца в детстве успел понабраться… – Боюсь, что я неправ, Повелитель, не хочу сейчас путать ни вас, ни себя, – в ответ спокойно улыбнулся он. – Не нужно церемоний, Нико. Если ты не прав, я же голову тебе не отрублю. Несмотря на комичность сказанного со смехом, Нико почему-то вспомнил о том, что в каждой шутке есть доля правды. К тому же, эта шутка была немного не к ситуации. Впрочем, ладно. Давай, Николас, поиграй в хитрого брата. Можно попробовать узнать нужную информацию, прикинувшись наивным верным дурачком. – Ваше желание – закон, мой султан. Я полагаю, что ключ – это славянская душа. Султан вопросительно поднял брови, и грек поспешил объяснить. – Я знаю, это звучит странно, но мне кажется, что знания наивной славянки или славянина будут тут как ключ к шифру. Другими словами, их менталитет даёт им просторы для таких размышлений, на которые мы, греки, турки, европейцы просто не способны. Это даже не оскорбление, а просто констатация факта. Для них что-то из нашей культуры дико, что-то завораживающе, для нас что-то из их поступков, действий, слов, культурных ценностей и правил также дико и неправильно, а что-то мы так и вовсе не можем понять. Так и тут. Только в данном случае я говорю о чём-то конкретном. О зашифрованном письме. Они наверняка могут видеть то, о чём мы даже не догадаемся. Русская смекалка. Николас чуть рассмеялся, искоса наблюдая за чуть побледневшим падишахом. Да, догадки подтвердились – он явно что-то знал. Даже не то, что догадывался, а именно знал. И это «что-то» было бесспорно тайным. Как интересно развиваются события. Султан задумался ещё на две минуты, после чего, наконец, его лицо вновь приобрело краски, и он повернулся к собеседнику. – Я абсолютно уверен, что вы с братом сумеете разгадать эту загадку. Если нужна будет моя помощь, вы всегда можете обратиться ко мне. – Благодарю вас, мой Повелитель. Затянулось неловкое молчание. – Если это всё, что вы хотели, Повелитель, я покину вас… – юноша жестом показал, что он готов уйти. – Ещё кое-что, Николас. Мне интересно, чем ты собираешься заняться в Стамбуле? – Прошу прощения? – Ведь ты приехал сюда, чтобы передать письмо брату. Теперь ты решил остаться здесь и помочь его расшифровать? – Кхм, – грек осторожно прочистил горло и прикусил губу, нахмурившись: пока он об этом не задумывался – всё шло само по себе, – я думаю, что останусь на какое-то время, мой Повелитель. Возвращаться в Паргу я не намерен. По крайней мере ближайшие месяцы. – Ты очень умён, Николас, и твой ум нужно использовать в деле. Ты можешь стать приближённым к Дивану, став управителем в… Бурсе, к примеру. У Нико глаза полезли на лоб от неожиданности и удивления. Такими должностями не разбрасываются – уж тем более касательно управителя провинции; и уж тем более касательно Бурсы! – Я… – это было действительно единственное, что он мог выдавить из себя в этот момент. – Ты согласен? – падишах выжидающе начал вглядываться в янтарные глаза грека, в которых зародилось сомнение. Кстати, именно этот цвет и отличал его от брата. Удивительно для близнецов, но у Нико глаза были светлее, пусть и обычный человек это не заметит – разница очень большой не была. У Теодориса были очень тёмные, почти чёрные, бездонные глаза, а у Николаса – более светлые, более тёплые и добрые; в них хорошо можно было увидеть, если присмотреться, тёплый светлый шоколад. Видимо, в этой ситуации уместно будет сказать: два близнеца похожи внешне, но противоположны душой. – Я… – вновь повторился Николас. – Повелитель, мне бы не хотелось уезжать так далеко от брата… к тому же, я не слишком хорош в политике. – У тебя есть всё для этого, друг мой. Это те способности, что хорошо развиты у твоего брата, но ещё не пробуждены у тебя. – Я не Ибрагим, мой Повелитель, – чуть грубее и холоднее, чем положено, пресек речь султана Нико. Но падишах был непреклонен. – Дело твоё. Я могу дать тебе полгода на размышление, а пока в Бурсе останется один из самых старых моих визирей. – Думаю, я разочарую вас, мой падишах. Я недостоин ни вашей милости, ни этой должности, – теперь Нико смотрел прямо в глаза Сулеймана. Тот чуть усмехнулся. – И всё же через полгода я вновь заведу этот разговор, – он чуть помолчал. – А пока могу предложить тебе поместье не так далеко от Главного дворца. Тебе пора подумать о семье, Николас. Ещё одна больная тема. Чего добивается султан? – Я младше Ибрагима на три минуты, мой Повелитель, – Нико напустил на себя непринуждённо-весёлый вид. – Однако же мой брат до сих пор не женился. – Он мой советник и управитель моих покоев, это другое. Николас проглотил комок в горле: султан больше не улыбался, и теперь его голос сочился холодом. – Хотя, решать опять же тебе. Женишься тогда, когда захочешь, – падишах широко улыбнулся и похлопал грека по плечу. – Однако о гареме подумай. Поместье большое. До того, как я взошёл на престол, Ибрагим жил в своём поместье и у него был гарем. Нико несказанно удивился, но не перебил султана. – Хотя по секрету: этот гарем был скорее украшением дома и… не использовался по назначению, так сказать. Сейчас Николас действительно задумался о словах падишаха. Поместье… гарем… так он сможет убить не двух, а трёх или даже четырёх зайцев сразу! И брат позавидует, и письмо они смогут расшифровывать вместе, и будет место жительства, и… ну конечно! – Я согласен! – внезапно разорвал тишину Костаки-младший. – Неужели? – Да, мой Повелитель. Ваша щедрость не знает границ, – ослеплённый своей идеей, он поднялся с места рядом с султаном, опустился на колени и поцеловал подол его кафтана, после чего поднялся и сложил руки вместе, как всегда делал его брат. – Однако… у меня есть небольшая просьба. – Просьба? – казалось, после слов о щедрости Сулейман не ожидал услышать от того же человека слово «просьба». – Именно. Я очень надеюсь на ваше понимание и поддержку в этом вопросе, мой Повелитель, но иначе я не вижу смысла заводить гарем… – Продолжай. – Дело в том, что на днях я встретился с необыкновенной девушкой. Она наложница-служанка в этом дворце. – И? – глупо было продолжать вопрос, Сулейман уже понял, к чему клонил его собеседник. – Я осмелюсь попросить вас подарить мне её, дражайший падишах, – он вновь клонился в поклоне и так не поднял головы, ожидая ответа. Султан на минуту для приличия задумался, после чего рассмеялся и рукой подал ему знак, чтобы он поднял голову. Николас выжидающе посмотрел на Повелителя. – Не вижу в этом проблемы, друг мой, но одна лишь наложница в гареме… – Думаю, я отправлю своих людей на невольничий рынок, мой падишах. Ай, Николас, врать ты тоже у брата научился? Хотя… сейчас ему следовало бы сказать спасибо. – Я понял тебя. Не имею ничего против. Поговори с Гюлие-хатун, скажи, что это мой приказ, – Нико вновь поклонился. – Хорошо, можешь идти. Уже на выходе Сулейман спросил лишь об имени этой счастливицы, после чего, услышав его, обомлел и нервно сглотнул. Опять Александра.

* * *

Глубоким вечером того же дня. Почти перед сном. Полночь. Вестников плохих вестей обычно убивали, но кто она, чтобы убить Гюлие-хатун за эту новость?.. Её отдают в гарем. К кому – не сказали, а хазнедар буркнула лишь то, что он уважаем султаном и очень перспективный юноша. От этого легче не становилось, скорее наоборот – если следовать логике, то такие люди обычно высокомерны, самолюбивы и заносчивы. Слёзы безумно душили горло, руки не слушались, когда она собирала свои немногочисленные вещи под надзором холодной, как ночной песок, хазнедар. Всё тело онемело, конечности было трудно ощутимы, глаза были на мокром месте, а внутри всю душу сковало не что иное, как отчаяние. Да, отчаяние, перекликающееся с болью, досадой и огромной печалью: теперь она будет принадлежать другому, будет вынуждена ублажать его, улыбаться ему, прибираться в его доме; теперь она больше не увидит природу, не увидит Лео, некоторых наложниц здесь, с которыми она более-менее общалась… чёрт возьми, да что там врать – даже по этому странному человеку по имени Ибрагим-Тео она будет скучать. По его… изменчивости, так сказать. Вчера чуть не убил за какой-то листочек, хотя в итоге оказался перехитрённым ею и забрал фальшивый, потом, встретив её, вёл себя как ни в чём не бывало, извинился, разговаривал учтиво и спокойно. Она закрыла глаза, и слёзы тут же вышли на волю, начав безжалостно струиться по щекам. Заметив это, Гюлие-хатун наморщилась и стукнула девушку по спине. – Не реви мне тут, глупая рабыня. Реветь будешь у своего хозяина завтра утром. Она лишь злобно всхлипнула в ответ. Только держись, Алекс, только держись… – Пошли все к дьяволу!! – как разъярённая львица зарычала она, начав разбрасывать собранные вещи по комнате. Гюлие на долю секунды испугалась: какой яростный огонь в глазах был у этой наложницы; её рыжие волосы были сейчас похожи на огромную гриву пламени, ярко-голубые глаза горели гневом и обидой. Тем не менее, русская продолжала: – Я вас всех ненавижу! Я убью вас, убью вас, убью вас всех! Глаза были затуманены белёсой пеленой слёз, она уже плохо видела и плохо соображала, что делает, как внезапно её с силой ударили по щеке – да так, что та от неожиданности упала прямо на кровать. Вытерев слёзы дрожащей тонкой рукой, девушка посмотрела снизу вверх на злую и угрожающе спокойную хазнедар и трижды мысленно перекрестилась. – Истерики не устраивай мне здесь, грязная чертовка! Ты никто и зовут тебя никак. Теперь собрала вещи и пошла вон отсюда, пока я не приказала выпороть тебя плетьми! Решив успокоиться и последовать приказу, пока не стало хуже, рыжая покорно вытерла слёзы, с тройной скоростью собрала все вещи и, опустив голову, вышла из комнаты наложниц. На всё тело опустилась чёрная, гнусная, противная апатия, а на душу будто повесили массивный камень. Не хотелось больше сопротивляться, да и не было смысла – она проиграла. Выйдя в сад, она направилась в самую дальнюю его часть, которую можно было увидеть лишь из пары окон во дворце. В этой самой нише она упала на траву под деревом и в голос разрыдалась, как маленькая девчонка, которую наказали за детскую шалость. Но вот только сейчас всё было масштабнее и гораздо… безвыходнее. Хотелось умереть. Вот просто взять и умереть. Она не будет никогда принадлежать кому-либо, кроме Лео. Никогда. Никогда, чёрт возьми. Она так и лежала на земле, спрятав лицо на распластанных на траве обнажённых руках – а она была в лёгкой ночкой сорочке с короткими рукавами, и тяжело, прерывисто дышала, чувствуя, как тело немеет от всех нахлынувших эмоций и холодного ветра вкупе. Вот теперь она закроет глаза, заснёт и её никто не найдёт… – Алекс! – послышался чей-то до мурашек испуганный голос, который был далеко и отдавался слабым эхом в голове. Лео?.. Он пришёл… Он всегда чувствует, когда ей плохо… – Глупая рабыня! Что ты тут делаешь! Нет, это точно не Лео… От осознания этого её ослабленные веки чуть дрогнули, и тело вздрогнуло от внезапного тепла, в буквальном смысле обхватившего её своими крепкими приятными руками. Она чуть приоткрыла глаза, сквозь пелену увидев прекрасное обеспокоенное лицо – вот только чьё?.. Все мысли путались, голова отказывалась работать, глаза сквозь полуопущенные веки медленно двигались из стороны в сторону, лоб покрылся холодной испариной. Руки на мгновение отпустили её, отчего тело вновь предательски задрожало, упорно требуя возвращения крепких мужских рук, дающих спасительное тепло. Вдруг на её измотанное холодом тело упала согретая мужским телом тёплая ткань кафтана, а руки вновь вернулись и обвили её спину и шею, с силой прижимая к себе. – Глупая рабыня с голубиными мозгами! – беззлобно зашипел голос, обладатель которого упорно водил руками по телу, вжимаясь в него, чтобы быстрее согреть. – Уже в который раз тебе жизнь от переохлаждения спасаю. Что, не могла закутаться в огненные волосы? Они у тебя как обогреватель должны быть по идее. Девушка чуть улыбнулась, почувствовав, как дьявольское, вязкое, опасное тепло разливалось по её ногам, рукам, груди, пальцам и щекам – ей хотелось утопиться в нём, пока она не почувствовала, что хочет открыть глаза. Задумавшись, а стоит ли, она в итоге согласилась и приоткрыла глаза, сквозь пелену начав рассматривать лицо спасителя. Горящие чёрные глаза, красивая чёрная мужская щетина… о Господи!.. – Ибрагим… – с неверием прошептала она, широко раскрыв яркие небесные глаза. – Что ты тут делаешь? – она потихоньку возвращалась к реальности, начав быстро прокручивать в голове произошедшее за последний час. – Намеренно вас искал, моя светлейшая Валиде! – с сарказмом выплюнул он, но объятия так и не раскрыл. Ибрагим покрепче прижал к себе девушку так, что её лицо уткнулось ему в шею, и он отчётливо ощутил, как глаза той начали неистово бегать из стороны в сторону – о чём говорили щекочущие кожу длинные пушистые ресницы. Чёрт возьми! Ей начало надоедать, что этот человек слишком непостоянный. То милый, то гадкий – это действительно раздражало. Решив нарушить тишину, она самодовольно начала: – И кстати, не «в который раз», а всего лишь второй. Он открыто усмехнулся. – Не есть суть, главное – сам факт, что ты безмозглый голубь, который не может о себе позаботиться. Александра взбесилась не на шутку. – Надо же! Посмотрите на этого напыщенного орлёнка! Сам-то неоперённый ещё совсем; мамочку с червячком в клюве не видел? При упоминании матери доселе широко ухмыляющийся Ибрагим мгновенно нахмурился. – Не вздумай говорить о моей матери. – С чего бы? – Не вздумай и всё. Лучше скажи мне, – он чуть отодвинул её от себя, придерживая одной рукой за спину, затем достал из кармана тот самый листок бумаги с заметками, – как ты умудрилась спрятать подлинник, и как оригинал оказался у моего братца? – Ч-что?.. – её шок не знал границ в этот момент. Братец? Подлинник? Она отдала его кому-то другому, и этот кто-то другой как две капли воды похож на Ибрагима?! – Избитая реакция, – задумчиво возвёл глаза к ночному небу Паргалы. – Неужели нас совершенно никак нельзя различить? Впрочем… а братец не промах – говорил, что не будет пользоваться нашей внешностью, лгун. – Постой, погоди, – она освободилась из его кафтана, так они сидели друг напротив друга на траве – получилась крайне забавная ситуация. – Это твой брат-близнец? – Поразительная сообразительность, Хюррем. – Не называй меня так! – Проблемы? Она чуть покраснела, наверняка от холода, как подумал Ибрагим, вновь накидывая ей на плечи кафтан. – Очень плохо звучит, мне не нравится. Меня зовут Александра. Грек устало провёл ладонью по подбородку, демонстрируя наигранную задумчивость. – Пожалуй… мне всё равно. Так они и молчали ещё минут пять, каждый думая о своём. Внезапно к Александре в голову прокралась довольно странная мысль: ведь это последний раз, когда она его видит; завтра она уже будет в другом месте и принадлежать также будет другому человеку… Господи, даже звучит странно. Но раз уж сегодня можно сделать всё, пока не встало солнце, то… можно и бросить на ветер свою гордость. – Покажи мне свои заметки ещё раз. – Что? – Ибрагим на секунду опешил от наглости в её голосе и уверенности в глазах. – Тот листок, куда ты заметки свои делал, а я кое-что добавила – дай его, пожалуйста, – она специально громко выделила последнее слово. Паргалы окинул её изучающе-подозрительным взглядом, нахмурился, но просьбу выполнил. Хюррем некоторое время рассматривала свои же записи на уже порядком помятой бумаге, после чего вздрогнула и посмотрела прямо в глаза собеседнику, заметив, что его веки обворожительно припущены, будто он съел полтарелки лукума, а чёрные глаза зачарованно наблюдали за ней. Она быстро выбросила всё из головы и подняла листок бумаги в воздух, триумфально усмехнувшись. – Ты глуп, Ибрагим. – Что ты сказала? – за последний вечер он уж слишком часто повторял фразы «Что?» и «Что ты сказала?» – будто глухонемой. – Я знаю, как расшифровать письмо твоего отца.