Две стороны одного ада

Всё было ещё хуже, чем можно было бы представить в страшном сне. Хюррем уже полгода не снимала чёрных одежд — хранила траур, а на её прекрасном личике лишь несколько раз проскальзывали улыбки. Николас чувствовал себя очень виноватым и перед ней, и перед братом. Между Ибрагимом и Хюррем и так стояла огромная стена из предрассудков и гордости, а его ложь о том, что Леонид Сохленко, он же Джемер-бей, казнён, только подпалила и без того пышущий презрением к старшему Костаки огонь рыжей славянки. — Ей можно как-нибудь помочь? — Нико без устали каждый раз спрашивал у лекарей, что приезжали навестить Александру, один и тот же вопрос. — Сложный вопрос, Николас-эфенди. Хюррем-хатун больна, но не физически, а духовно. Ей не хватает веры. Она чужеземка, осталась одна в этом мире, без семьи и возлюбленного. — Прошло целых полгода с того дня, Кубан-эфенди, — сузил глаза Николас, скрестив руки на груди и продолжая смотреть в спину Александре, стоящей у окна в чёрном платье. — И ничего не изменилось. Кажется, что всё идёт под откос с каждым днём всё сильнее и сильнее... — тут он устало потёр переносицу и вздохнул: — Я боюсь, как бы она... не совершила грех. — Вы о самоубийстве? — Именно. Что вы можете сказать? — Только то, что ей надо отвлечься, эфенди. Когда моя дочь стала вдовой, то тоже долгое время не снимала траур. Но молодость, вопреки всему, может и сослужить хорошую службу. Ведь раны у юнцов заживают быстрее, если на них не сыпать соль. Не покидайте её, разговаривайте с ней. Она придёт в себя. — Я понял, благодарю вас, вы можете идти, — Николас чуть кивнул головой, дождался уважительного поклона и на выдохе зашёл в комнату Александры. Она не обратила на него никакого внимания. Он обошёл её и с огромной осторожностью тронул за плечо. Ни один мускул не дрогнул. — Хюррем? Давай спустимся в сад и поговорим? Она с покорством повернулась и с ледяным лицом последовала за Николасом в сад. Чаепитие прошло в таком сером однообразии, что Костаки-младший был готов взвыть от разочарования. Хюррем медленно опустошала чашку, теребя тёплые рукава платья, а он сидел и с великим беспокойством наблюдал за ней. Как он мог заставить её взбодриться? Глупыми беседами? О чём? О политике, о культуре? — Николас-эфенди, — к мужчине подошёл один из слуг. — Прибыли Повелитель и Ибрагим-эфенди. — Понял, можешь идти, — дождавшись, когда евнух отойдёт, Нико нахмурился: что падишаху понадобилось у него в такой день? Да ещё и Тео прихватил. Он случайно кинул взгляд на Хюррем и со смесью удивления и радости отметил, что та приподняла веки. Хоть какая-то реакция. Однако в её глазах не было ни счастья, ни волнения, ни изумления — только леденящий душу гнев. Она ведь до сих пор считала Ибрагима единственным убийцей Лео, хотя тот и всячески отрицал своё участие в этом деле. В момент, когда показались фигуры султана и управителя его покоев, Хюррем будто ожила, пусть и не в той форме, как хотел бы Николас. Она была зла, полна ненависти и презрения. Была готова разорвать врага на мелкие кусочки. Тот малейший интерес, что до «убийства» она испытывала к Ибрагиму, кажется, уступил место чему-то более сильному — жажде мести и презрению. Она поднялась вслед за Николасом, не спуская глаз с приближающихся высокопоставленных персон, стараясь всеми силами успокоиться. Ей было горько и больно за то, что человек, которого она должна была ненавидеть, могла полюбить, но никогда не полюбит, оказался убийцей невинного человека — последнего, кто на этом свете остался у неё из прошлой жизни. — Повелитель, — низко поклонился падишаху Николас. Хюррем стояла с прикрытой и опущенной головой, но всё равно умудрялась искоса наблюдать за Ибрагимом — тот, в свою очередь, тоже пристально смотрел на неё. — Николас, — приветливо улыбнулся Сулейман. Он остановил свой взгляд на рыжеволосой наложнице своего доверенного лица, и улыбка спала с его лица, которое отразило заинтересованность. — Надеюсь, ты не слишком поражён нашему внезапному визиту? — Нет, что вы, Повелитель. Вы всегда желанный гость в нашем доме. — В нашем? — иронично ответил султан, вновь посмотрев на Алекс. — Полагаю, под «нашем» ты подразумеваешь и эту хатун? Теодорис дёрнул бровью, про себя пропустив ужасную мысль — точнее, мысленное пожелание падишаху не переходить границы. Ибрагим уже успел смириться со своим влечением к Хюррем, однако с намёками на ревность боролся, пусть и пока безуспешно. Он ненавидел свою слабость, которая цепями опутывала его, словно беззащитного ребёнка, когда он видел её. — Вы по какому-то делу, Повелитель? — На самом деле, да. Мне необходимо посоветоваться с тобой по поводу одного щекотливого вопроса... ну и, конечно, заодно проведать тебя. Скрещенные за спиной руки, горделиво поднятый подбородок, чуть презрительно припущенные веки — падишах, пусть и обоснованно, но открыто считал себя выше других, выше их чувств и переживаний. Николас окинул взглядом едва не пылавшую от фразы Повелителя Хюррем и своего брата, который находился в похожем состоянии. Мысленно похвалив судьбу за то, что выпала такая возможность, он жестом пригласил падишаха пройти в главный зал, ибо на улице было бы неуместно и неудобно разговаривать. — Ибрагим, — остановил двинувшегося за султаном управителя покоев Сулейман, — мы поговорим наедине. Теодориса пусть и разозлило это, но по большей части порадовало. Хюррем с готовностью сцепила зубы и, дождавшись, когда султан скроется во дворце, опустилась на подушки в беседке. Приняв это как за своеобразное приглашение, грек присоединился к девушке. — Так что? — довольно уверенно начал Ибрагим, скрестив ноги и с безразличным лицом повернулся к рыжей. — О чём ты? — презрительно дёрнула губой Хюррем, пальцами играя с простым колечком на указательном пальце. — Подарок Нико? — Какое тебе дело? Он со свистом втянул сквозь зубы воздух и отвернулся. Хюррем невольно поднялась на ноги, чем тут же отвлекла внимание Ибрагима от показательного отвращения к её поведению. Он показал, что нервничает, быстро поднявшись на ноги и поравнявшись с ней. Та немного удивилась такому его поведению, хотя тут же с издёвкой фыркнула. — Я не из твоих многочисленных пассий, эфенди, поэтому не стану убегать не из-за чего. К тому же, формально, ты в моём доме. Почти в моём доме. Теодорис покрылся красными пятнами от нахлынувшего гнева, хотя голос оставался холодным и непроницаемым. — Николас тебе наболтал? — Про что? Про планы о никяхе или про то, как ты ещё недавно развлекался в борделе с блудными женщинами? — Не лезь в то, о чём не знаешь, рабыня. Твоё место... — Придумай что-нибудь более оригинальное, — она закатила глаза и медленно зашагала из беседки, внутренне гордясь своим показательным спокойствием и презрением. Она идеально держалась. Жизнь медленно, но верно и несколько мучительно меняла её, она это чувствовала. Теодорис быстро нагнал её и вцепился в плечо. Хюррем дёрнулась, и управитель покоев, опомнившись, где они, поспешил выпрямиться. — И зачем ты последовал за мной, Ибрагим? Что тебе нужно сказать мне? Что я рабыня? Так я это уже много раз слышала. Что это не ты убил Лео? Так отрицать это глупо. Так зачем ты здесь? — сейчас её голос звучал как-то по-чужому: холодно, уверенно, отстранённо и устало. Её саму пугала та ясность, с которой она в этот момент мыслила. Не было горя, не было отчаяния, было только трезвое осознание того, что перед ней убийца её бывшего жениха. Такое странное и сухое осознание. Он отвёл взгляд, будто пытаясь усмирить гнев или сдержать эмоции. Её раздражало то, что она не могла видеть его насквозь, как это получалось с тем же Николасом, у которого пусть и на лице мало что было написано, но глаза всегда выдавали мысли. Хотя эти мысли были по большей части действительно безобидны. Но его брат, Ибрагим, оставался нерешённой загадкой для славянки. Она видела каждую его эмоцию, но в голове будто стояла стена — она не могла прочитать его, хотя на других людях те же эмоции всегда сухо ею распознавались. Так что это? Разумом овладевают эмоции? — Я действительно ни при чём, — он сжал губы и с неким раскаянием посмотрел ей прямо в глаза. — А здесь я лишь из-за того, чтобы сопроводить Повелителя. Вот тут он врал. — Неужели? Только и всего? — Именно. — Точно? — мгновенно допытывала его она. Азарт охватил её с головой. Хюррем не заметила, как опасно приблизилась к управителю покоев падишаха. — Точно. Чёртова игра разумов. Чёртова Хюррем. Как же он ненавидел её в этот момент. Почему-то он с каждым днём всё острее понимал необратимое: от каждой мысли о ней хотелось кричать — громко, яростно, будто желая вытряхнуть из себя всё, что с ней связано. Почему-то он дико хотел убить её, чтобы навсегда вычеркнуть её из своей жизни, забыть о её существовании, но всё равно, вопреки всему, когда она оказывается так непозволительно близко, всё его самообладание летит к дьяволу. — Скажи, если б я закрыла Лео собой и потребовала убить меня, чтобы добраться до него, что бы ты сделал? Убил меня? Такой резкий и странный вопрос заметно выбил Ибрагима из колеи, отчего он откровенно расширил глаза и разжал руки, сцепленные доселе за спиной. Она внимательно следила за его реакцией, провоцировала его, пыталась понять, прочитать... И вновь безуспешно, так как его лицо озарила саркастическая ухмылка и показная задумчивость. — Полагаю, я бы всё-таки отодвинул тебя, как беззащитную женщину, достал бы твоего женишка, а потом... потом придумал бы, что с тобой сделать. Наверное, убил. Такой прямой и уверенный ответ покоробил Хюррем. Сердце пропустило удар, отчего разум захлестнула опасная мысль, которую она бездумно проговорила вслух прямо ему в лицо: — Нет. — Что "нет"? — недоумённо переспросил он. — Я почему-то уверена, что не убил бы... — она шептала прямо ему в лицо, провокационно, хитро, с приподнятым уголком губ и оценивающим взглядом. Она так заигралась, что не заметила, как он нагнулся и теперь разглядывал её лицо, приблизившись ещё ближе. И зачем он так на неё смотрит? Всё сейчас испортит. — Ты права. Не убил бы. И ты это действительно чувствуешь. Она протолкнула образовавшийся комок в горле. Странная истома, что она ощутила при его приближении, не на шутку испугала её, но и не дала отваги, чтобы отодвинуться. — И когда-нибудь я, возможно, расскажу тебе, почему. Когда-нибудь потом. Она краем уха услышала единственный звук — шуршание бумаги. Не отрывая от неё взгляда и не позволяя отворачиваться, он поднял к ней листок бумаги и медленно проговорил: — Скажи мне, что здесь написано? Вот, первая строчка... — он с довольством отметил, как она, будучи словно под татарским внушением, словно завороженная, перевела взгляд на выписку из письма Манолиса. В этот момент на самом краю сознания родилась пышущая гневом мысль: он сейчас наговорил ей всего этого, чтобы расслабить и заворожить её, а затем выведать, что надо. Но почему-то ей было плевать на это. Хюррем послушно взяла в руки выписку и с вниманием пробежалась по ней глазами, затем тихим голосом проговорила, сильно не вдумываясь в смысл. — "Женские прелести, что огонь для упыря, не станут для владыки запретным плодом, а лишь наживкой для ловца. Что твой султан, что три отца его — то есть болезнь или рок. Молодой падишах не будет славиться сладом, а от влеченья и умрёт". Когда она дочитала то, что сказала, то посмотрела на Ибрагима, после чего всё встало на свои места. А тщательно загнанная мысль о мелкой, пусть и значимой уловке полноправно завладела её головой. Хюррем оттолкнула от себя Теодориса, хотя тот и не предпринял никаких попыток к сопротивлению: лишь с ошарашенным, бледным лицом смотрел куда-то на несуществующую точку. — Ты в этом уверена? — Что? — неуверенно переспросила она. — Что тебя смутило? Обыкновенные стихи. Необязательно же, чтобы они что-то значили. — Я спросил, — он старательно шипел сквозь зубы, глаза налились гневом, — ты уверена в том, что перевела? Никаких ошибок? Тут урду, откуда ты его знаешь? — Один из самых простых иерографических надписей, написанных малым дитём, о чём ты вообще говоришь? Урду — язык лёгкий и лаконичный, очень прост для перевода. Он с силой вцепился ей в плечи. — Я не шучу, Хюррем. Ты хоть знаешь, о чём и о ком прочитала? — Даже понятия не имею, — мрачно выплюнула она в ответ. — А должна бы? И отпусти меня сейчас же! Ибрагим послушно отпустил её, начав бродить лихорадочным взглядом то по ней, то по окружающим предметам природы. Эта рабыня даже не знала, что говорила о султане Сулеймане и прямо сейчас обвинила его в женоненависти, причём передаваемой какой-то болезнью по мужской линии. Впрочем... дьявол! Да как такое возможно? Это глупое и слишком неправдоподобное оправдание тому, что сейчас у султана всего одна женщина — Махидевран Султан. Остальные две наложницы умерли после ночи с падишахом, и, по версии лекарей, от болезни. Одна, ещё со времён его правления в качестве шехзаде в Манисе, скончалась от сердечной недостаточности — опять же, по заключению лекарей. Махидевран подарила Сулейману одного сына, Мустафу. Однако с момента её прибытия в столицу, она лишь пару раз была на хальвете. За больше чем полгода. И после этого около двух дней не выходила из покоев. Да как? Это невозможно, просто бред... эта рабыня наверняка что-то неправильно перевела. Быть того не может, дьявол задери! Он, не глядя на Хюррем, быстро сжал в руке выписку из письма и с холодным лицом зашагал во дворец.

* * *

Ибрагим хорошо понимал, что отец не стал бы рисковать всем и добиваться, чтобы это письмо попало к нему, слуге султана, не будь на то очень важной причины. И эта причина была в письме. Начав вдумываться в смысл и медленно смиряясь с написанным, он погасил свою бдительность и осторожность и в конце концов забыл о том, что сам султан был рядом. Сидя за небольшим столом не так далеко от разговаривающих Николаса и Сулеймана, он раз за разом перечитывал написанное. — Теодорис, — обратился к брату Нико. Старший оторвался от бумаги, посмотрел на близнеца. — Будь добр, принеси из моего кабинета план с картой, которые я написал не так давно. Паргалы разрывало желание съязвить о здоровье брата, раз уж он сам не может сходить, однако, вспомнив, что рядом Повелитель, он забылся, оставил отрывок и отправился на верхние этажи. То была его главная ошибка, перевернувшая всю историю. К Николасу, по закону судьбы, подошла одна из служанок. Виновато опустив голову и попросив прощения за прерывание их беседы, она уведомила эфенди, что его наложница, Хюррем-хатун, вывихнула ногу, споткнувшись о камень. Немного испуганный Николас повернулся к султану. Тот быстро понял ситуацию и пошёл навстречу своему слуге. — Повелитель, я... — Иди, Николас, иди. Мне не к спеху. Закончи с этой хатун и возвращайся, я подожду. — Благодарю вас, — низко поклонился Костаки-младший и быстрым шагом вышел из главного зала. Сулейман находил общество Теодориса, старшего из братьев, гораздо приятным, нежели младшего. Николас был подозрителен, умён и расчётлив, пусть и рядом с братом открыто это не демонстрировал. В его взгляде, вопреки покорному голосу и учтивым словам, читалось некое высокомерие и будто отрешённость от его султаната, от его власти — Николас Костаки будто считал себя равным султану. И это напрягало. Очень напрягало. Ощутив тяжесть в затёкших от сидения в одном положении ногах, Сулейман поднялся с дивана и принялся медленно бродить по залу, осматривая недорогой, но достаточно благородный интерьер. Николас умел подобрать правильные шторы к мрамору, правильные ковры нужного качества — всё в доме веяло отменным вкусом младшего Костаки. В отличие от старшего, который был расположен скорее к богатству и дорогим вещам, чем к их качеству или изяществу. Взгляд задумавшегося султана наткнулся на небольшой клочок бумаги вместе с карандашом и маленькой свечой, что стояли в одну линию на столе, за которым сидел во время их с Нико разговора Ибрагим. Природное любопытство взяло вверх, и падишах, подойдя ближе, взял пергамент в руки. Прочёл один раз, другой, третий. Десятый. Тридцатый. Не жалел времени. Ужас, что отразился на его лице, вкупе со страхом и осознанием, мог бы убить любого на месте. Заледеневшие руки дрожали, еле удерживая письмо. Как так вышло? Он узнал? Ибрагим и его братец, Николас? Об этой чёртовой семейной болезни?.. Голова начала раскалываться, к горлу подступила тошнота, которую султан принялся тщательно проглатывать. Сулейман начал усиленно думать, кто мог так хорошо знать урду, чтобы перевести это письмо. Ключ... Николас же что-то говорил о ней... этот хитрющий младший братец Ибрагима... змей ещё тот. Рыжая русская наложница — очевидно, это она перевела. А иначе такую трепетную заботу такого высокомерного лжеца, как Нико, объяснить было нельзя. — Повелитель, простите, Хюррем-хатун вновь проявила чудеса неосторожности, — по мере приближения Николаса к султану, тот всё чётче различал искреннюю ехидную ухмылку. Нет-нет, здесь ещё что-то, кроме трепетной заботы из-за перевода письма этого старого болвана Манолиса. — Хюррем-хатун, говоришь? Та самая наложница из моего гарема? — Да, она же Александра Лисовская. Что-то случилось, мой падишах? — в глазах Костаки-младшего отчётливо заиграло тщательно скрываемое подозрение и осторожность. — Она пригляделась мне, Нико, — фальшиво улыбнулся султан, сцепив руки за спиной. Уголки губ были высоко подняты вверх, но у глаз не было морщинок: глаза выдавали отвращение. — Очень красивая хатун. К тому же славянка. Очень любопытно. Николас был удивлён не меньше султана, который только после сказанного понял, на что пошёл ради своей цели. Нико же тут же подхватил со стола стакан с водой и смочил горло, что мгновенно стало сухим. — Простите? — только и выдавил из себя Николас. — Есть проблемы, Нико? — так непринуждённо и спокойно ответил Сулейман, хотя сам себе со стороны удивлялся. Нико откровенно сжал зубы и губы в одну линию, усиленно подавляя нарастающий гнев. — Повелитель... — Нико, откровенно говорю в лицо: верни мне свою Хюррем. В ответ было молчание и приоткрытый рот — Костаки-младший не мог прийти в себя от услышанного. Сулейман внимательно наблюдал за его реакцией, затем медленно подошёл ближе и ровным голосом поинтересовался: — Я знаю тебя, Николас. Ты не трогал её, верно? Она чиста? — Д-да, мой Повелитель. И тут грек едва не убил себя от разочарования: мог ведь соврать, мог! Сулейман, этот высокомерный выродок Османов, скорее всего узнал о переводе письма или, что хуже, нашёл его. Как — неизвестно. Но нашёл, это точно. Чёрт подери! Именно поэтому он и решил вернуть Александру во дворец. А что потом? Положит её к себе в постель, сделает султаншей, чтобы ограничить Ибрагиму или ему, Николасу, доступ к ней. Без Хюррем письмо не будет переведено, а все планы, ради которых они с отцом жили, будут разрушены. Но всё равно пути назад нет. — Тогда я не вижу никаких препятствий. Полагаю, ты вернёшь мне её, не так ли? — здесь уголки губ падишаха упали, а глаза теперь откровенно сузились. Угроза. В ответ Николас не мог ничего поделать, кроме как покорно кивнуть. Война, султан Сулейман? Хорошо, будет война. А пока празднуй победу. Увидев утвердительный кивок, падишах довольно усмехнулся, вздохнул и отдал приказ своим евнухам завтра утром заехать за Хюррем-хатун. — Великолепно! Я рад, что мы нашли решение, Николас. Ты принял верное решение. — Всё ради вашего спокойствия и благополучия, мой Повелитель. Не став в ответ любезничать, Сулейман вернул своё холодно-довольное лицо и, дав команду собираться, направился вон из дворца, в сторону лошадей. Николас проводил его взглядом, а затем глазами наткнулся на переведённый Александрой отрывок. Взяв его в руки, он рассвирепел ещё сильнее. Когда силуэт султана скрылся за деревьями, Ибрагим как раз вернулся с кипой бумаг. — Вот планы и карты... — начал было он, но, увидев подавленного брата, глаза которого источали желчную ненависть, осёкся. — Что стряслось? — Сулейман... — сквозь зубы прошипел он. — Пронюхал про переведённое письмо, — с этими словами он дёрнул рукой и предоставил близнецу лицезреть свою ошибку. — Я не... что он сказал? Казнь? — с ужасом проговорил Ибрагим. — Казнь? Нет-нет, он не так глуп. Он, — тут он сделал паузу и подошёл к брату вплотную, — потребовал вернуть Александру ему.