Две стороны одного ада

Глава не несёт большой нагрузки в плане действий, она лишь связующая. Но и не менее важная для сюжета. Внимание: рейтинг фанфика PG-13. Напоминаю, чтобы не было возможных баттхертов на эту тему.

* * *

Уже около получаса Николас с заметным беспокойством наблюдал за тем, как его родной брат напивается иностранным вином. Старший близнец опрокидывал в себя кружку за кружкой, пусть и не буянил, как и полагалось бы пьяным людям. Это отчаяние, что охватило Ибрагима, когда тот узнал о решении падишаха, и последующая ярость, вперемешку с ненавистью, просто пугала. Он был в состоянии страшного гнева. Такого тягучего, ледяного, что показывали только налитые раскалённым железом глаза. — И что ты намереваешься делать? — Что? — откликнулся старший Костаки, запустив в рот виноградинку. Он выпрямил спину и принялся с интересом разглядывать девушек, ладно танцующих в зале. — Эй, красавица! Светловолосая куртизанка с любопытством посмотрела на посетителя и, по его виду поняв, что мужчина располагает средствами, с широкой улыбкой начала кружиться вокруг него. Николас тоскливо оглядел брата и глубоко вздохнул, допив свой чай, после чего его взгляд зацепился за неожиданную персону. Этот человек в чёрном кафтане вальяжно сел на диван и потребовал принести ему вина с щербетом. Хорвеш Шахбаз. Македонский купец... по его же "легенде". Но не стоит недооценивать заинтересованного Николаса Костаки, который воспользовался связями в персидских подпольных кругах и узнал, кто такой на самом деле этот "купец". — Не заигрывайся, Тео, — безразлично произнёс младший близнец, после чего оставил нужное количество акче и вышел из-за стола. Брат, как и ожидалось, не обратил на него ни малейшего внимания. Нико собрал мысли в кучу и появился перед Хорвешем. — Полагаю, ждёте Зульяра? — Да, — не отрываясь от кружки, произнёс Шахбаз, после чего побелел и с немалым ужасом посмотрел на подсевшего к нему грека. — Костаки! Какого дьявола! — от растерянности он даже не успел в себя прийти, даже рука задрожала. Он резко выпрямился, дико распахнув глаза. Николас деловито сцепил руки, оперевшись локтями о стол. — Полагаю, нам теперь есть, о чём побеседовать. — Костаки, — угрожающе прошипел Хорвеш, — лучше не лезь в это дело. Ты поумнее своего недоумка-брата будешь, к тому же, ты не уроженец Османской империи. Поэтому не лезь в это дело. — Я — нет. А всё же мой брат состоит на службе у этого человека, так что я имею право знать. Ты — шпион, это уже я понял. Как и узнал то, что нападение на Хатидже Султан устроил ты. — Этого человека? — издевательски покосился на грека Шахбаз. — Неужели святейший Сулейман досадил вам с братом? — Это уже дело десятое. Разговор явно не клеился, но Николас всем своим видом продолжал показывать, что не намерен так просто сдаться. Он вывел персидского шпиона на чистую воду, осталось лишь узнать обстоятельства и, возможно, объединиться. — Тебе не интересно, откуда я узнал о том, что ты шпион? Хорвеш закатил глаза. — Если судить по тому, что ты пришёл и выдал себя, что знаешь обо мне, то не собираешься разглашать об этом направо и налево. Поэтому я не расспрашиваю. К тому же, — он сверкнул глазами, — нетрудно догадаться, что Джемер-бей сыграл здесь основную роль. Он уже на том свете? — Да. На том свете. — Значит, не на том. В Паргу свою его отправил? — Не угадал. В Трабзон. А вот здесь натянутая ухмылка перса окончательно исчезла, он скривил губы и подозрительно сощурил глаза. — Какую связь ты имеешь с персами? — Достаточную для того, чтобы я смог узнать о тебе всё, вплоть до отсутствия родных и связи с шахиншахом Исмаилом. Ты ведь ему, — тут он с фальшивым удивлением сжал губы, — как брат. Шахбаз не подал виду, что смертельно ужаснулся такой осведомлённостью о себе. Однако было не время думать, кто мог так слить о нём всю информацию. Перс покачал головой и отвёл взгляд. — Разговор заходит в тупик. Не понимаю твоих мотивов. Что тебе нужно от меня? — Ничего. — Как так "ничего"? — Мне нужно знать, что ни я, ни мой брат не пострадаем. И тогда я окажу тебе не просто содействие. Я дам тебе в руки такую информацию, которая, при верном подходе, перевернёт мир. Хорвеш внимательно вглядывался в лицо Николаса, пытаясь уловить подвох, ложь, намеренную уловку, что угодно. Но не увидел. Скривившись, он почти залпом осушил кружку с вином. Потерев пальцем бровь, он глубоко задумался. Всё пошло под откос, ситуация в корне изменилась, но и открыла любопытные перспективы. Николас Костаки, в отличие от своего брата, судя по выражению и виду, действительно недолюбливал падишаха. И был готов помочь. В любом случае он точно не собирался выдавать его с потрохами, а значит... — Хорошо. Я внимательно слушаю.

* * *

Видимо, будучи под алкоголем, Ибрагиму не пришло в голову присмотреться, кто сидел с его братом. Он сидел, водрузив ладонь на лоб, и с сильным прищуром наблюдал за входом, будто ожидая кого-то. В этот момент в душе с дикой силой скреблись отголоски мыслей об уходе Александры. Сулейман узнал о том, что они знают всё об их семейном "недуге" и во избежание любых продвижений этого дела решил забрать главный "ключ" к разгадке. Сейчас был вечер, прошло лишь пять-шесть часов с момента отъезда падишаха во дворец. Хюррем, которой Николас ещё не успел ничего рассказать, с чистой душой и светлыми мыслями осталась в поместье. Кто-то прервал его мысли, легко стукнув пальцами по деревянному столу. Ибрагим поднял глаза, морщины на лбу разгладились. Вот и тот, кого он ждал. — Брата нет, проходите, Якуб-эфенди. Оракул в тёмной, почти чёрной мантии слегка откинул капюшон, чтобы едва открыть лицо, и взглянул на собеседника. Оглядев его с ног до головы, он задумался и едва слышно задал вопрос: — Женщина? — Да. Якуб-эфенди почувствовал всю боль, что шла от управителя покоев султана. Всю глубоко затаённую, ещё не огранённую, неосознанную, отталкиваемую ненависть к хозяину, то зарождающееся чувство, ещё совсем зародышное, к какой-то женщине, из-за которой и рождалась боль. Мудрец-колдун потёр подбородок и начал внимательно вглядываться в глаза мужчины, ожидая, когда тот начнёт. — Не буду слишком распространяться, Якуб-эфенди, — Ибрагим сглотнул и нахмурился, отведя взгляд. — Есть женщина. Славянка. Изначально попала пленницей в гарем султана, потом была выкуплена моим братом, Николасом... Паргалы осёкся, увидев, как сильно нахмурился Оракул. — Когда вы встретились со своим братом? — Когда мама нас родила. Тогда и встретились, — не мог не съязвить Ибрагим. Однако Якуб не владел чувством юмора, потому он извинился и уточнил: — Больше полугода назад. Он вернулся со службы в Греции... или он был на территории империи. Я точно не знаю, он не распространяется об этом. — Он не был ни там, ни там, — туманно заключил старик, ложкой проведя по дну небольшой чашечки с каким-то едким снадобьем. Судя по его грязно-зелёному виду, вкус уже заранее обещал быть выворачивающим наизнанку. — О чём вы? — Доверие между братьями — великая вещь, Ибрагим-эфенди. Луна, что отражает солнце, тоже имеет свою тёмную сторону... не только ту, что мы видим. И эта тёмная сторона так и остаётся неподвижной... Спиртное помутило разум Ибрагима, отчего тот только неоднозначно помотал головой и скривился. — Меня не интересуют разговоры о моём брате, Якуб-эфенди. Эта женщина... что мне нужно сделать, чтобы... — он замолчал, не решаясь произнести это вслух. Оракул и без окончания предложения понял желание управителя покоев, отвернулся к чашечке и принялся усиленно добавлять туда самые разнообразные добавки, как настоящий колдун. Он что-то приговаривал, заговаривал, шептал, наклонялся, потом молился. Спустя десять минут ритуала Якуб, наконец, поднял голову и встретился взглядом с находящимся в очевидно плохом расположении духа Ибрагимом. Якуб слил содержимое чашечки в сосуд и протянул его Паргалы. Тот с интересом принялся разглядывать стекляшку. — Выпейте это на ночь, эфенди. Многое прояснится, многое станет вам открыто, многое, напротив, закроется. Но всё станет по-другому. — Так, как я того хочу? — уточнил управитель покоев, уже не слишком ясно видя перед собой Оракула. — Так, как повелит судьба. Я не властен над будущим, я лишь вижу его. Но будущее же и изменчиво, в зависимости от того, как будут вести себя люди. Помните это, эфенди. Сказав последнее, мудрец-колдун поднялся с места, натянул капюшон до носа, спрятал руки в рукавах и, стараясь не привлекать к себе внимания, медленно покинул таверну.

* * *

— Госпожа Хюррем! Госпожа Хюррем! Тоненький голосок одной из самых ближайших служанок Николаса, Нериман-хатун, прозвучал сначала где-то отдалённо, а затем оказался прямо над ухом рыжей. Хюррем недовольно потёрла глаза и выпрямилась в кресле, где изучала письмо Манолиса наряду с несколькими важными для перевода книгами. — Нериман? Что случилось? — Простите, госпожа, но Николас-эфенди просил вас спуститься в гостиную. — Он с Ибрагимом? — поспешила уточнить славянка, чтобы быть уверенной, плохое или хорошее настроение будет её сопровождать до конца дня. — Да, и не только. С ним пожаловал ещё один гость. — Кто же? — Не знаю, госпожа. — Хорошо, я сейчас переоденусь и спущусь, — Хюррем обречённо отвернулась и убрала книгу на стол. Служанка быстро исчезла из поля зрения. Она знала, что Николас не стал бы будить её (а ему наверняка сказали, что она спит), если бы не случилось что-то важное. Сердце предсказывало что-то нехорошее. Рыжая быстро оделась и чуть ли не бегом спустилась на первый этаж поместья. И чуть не упала от удивления. В кресле с бледным, почти белым лицом сидел Хорвеш Шахбаз собственной персоной, Николас стоял спиной ко всем, задумчиво глядя в окно, а Теодорис хмуро вглядывался в какой-то маленький сосудик грязно-зелёного цвета. — Хюррем, вот и ты, — младший Костаки, не поворачиваясь, глазом уловил присутствие рыжей и лёгким движением руки указал на кресло. — Присаживайся, дело серьёзное. Ибрагим скривил губы, увидев, как близко находились Хорвеш и Хюррем, хотя оба не обращали друг на друга ни малейшего внимания. — Кто начнёт? — наконец повернулся к присутствующим Николас, всё так же сосредоточенно держа руки скрещенными на груди. Присутствующие уверенно молчали. — Как обычно, — младший хмыкнул и усмехнулся, затем тут же вернул холодное лицо. — Начнём с главного. Хюррем, султан Сулейман приказал вернуть тебя во дворец. — Ч-что? — по-глупому и так естественно переспросила рыжая, потеряв дар речи. — Как так? Почему? Что случилось? Как он дошёл до этого?! — Не истери, — поморщился старший близнец, показательно потерев мочку уха. — Он узнал кое-что нехорошее. И очень опасное. — Да что именно? — А вот этого тебе пока знать необязательно, pallaki (рабыня – греч.). — Замолчи, Теодорис, — злобно оборвал ещё не до конца трезвого брата Нико. Затем обратился к Алекс: — Хюррем, поверь, мы... мягко говоря, не хотим тебя отдавать. Но этот человек гораздо более могущественен, чем может показаться по его, казалось, безобидному виду. То, что творил его отец, Селим, тебе даже не снилось. То, какие приказы тайно сейчас отдаёт его сын... и то, что он делает вне посторонних глаз... это не передать словами. Здравый смысл взял верх, и рыжая славянка поспешила взять себя в руки. Не время и не место было разводить истерики, было видно, что Николас очень переживает. — Когда мне придётся уехать? — Завтра утром я отвезу тебя во дворец вместе с конвоем, присланным Повелителем, — на сей раз в разговор вступил самый неожиданный персонаж, Хорвеш. Хюррем недоверчиво прищурилась. — Не бойся меня, хатун, мне ты нужна, как кролику роза. — Что ты вообще тут делаешь? — только-только логика начала объяснять происходящее, как ещё и этот македонский купец встрял. Как он вообще здесь оказался? Его ведь оба близнеца презирают до дрожи в костях. Шахбаз поднял уголок губ вверх, нарочито тоскливо отведя взгляд. — Как печально. Дама не признаёт меня. — Шахбаз, — кажется, Нико был единственным умным человеком в зале. — То есть ты вывезешь меня из поместья завтра утром? — Да, я тебя вывезу, — спокойно, но уже чуть раздражённо кивнул Хорвеш. — И даже первое время буду оберегать тебя. — От кого? — От разных гадюк, вроде приспешницы Махидевран Султан. Как там её... Гюльшах-хатун вроде. — Я могу и сам защитить её, Шахбаз-эфенди, — презрительно скривил губы Ибрагим, потирая виски и с вызовом глядя исподлобья на шпиона. — Да я и вижу, какой вы у нас предусмотрительный и дальновидный, Ибрагим-эфенди, — безразлично парировал Шахбаз, откинувшись в своём кресле. — Настолько внимательный и осторожный, что даже оставили компрометирующее падишаха письмо в паре шагов от него самого. Переведённое этой хатун. Хюррем хотела задать ещё один вопрос, но осеклась, увидев, как посерел от гнева Ибрагим. К её удивлению, он предпочёл смолчать. Впервые. — Теодорис, будь добр, выйди, — внезапно тихо попросил Николас, рукой оперевшись на спинку кресла брата. Тот опешил. — Что? — Выйди, пожалуйста. Старший открыл рот, чтобы в очередной раз съязвить, но алкоголь притупил все яркие эмоции и заглушил всевозможные колкости грека. Он украдкой посмотрел на Хюррем, сглотнул, поднялся и, поджав губы, направился к выходу. — Учти, Шахбаз, — сказал он на выходе, не оборачиваясь. — Ты мне обещал. — Помню, — отрезал тот в ответ, не глядя на управителя покоев. Удостоверившись, что брат покинул гостиную, Николас сел в его кресло, ссутулил плечи и с поражённым видом уставился в сцепленные перед собой ладони. — Раз уж этот нервный умник вышел, — без издёвки в голосе заговорил Хорвеш, — то есть смысл говорить прямо тебе в лицо без отговорок и успокаиваний. Тебе придётся покинуть это место и отправиться в гарем султана. Он не такой дурак, хотя со стороны кажется иначе. И скорее всего в первую же ночь он прикажет приготовить тебя для хальвета. — С чего бы? Даже если Ибрагим знает что-то, что ему знать не положено... и даже если я действительно неосознанно имею какое-то отношение к этому делу, то зачем ему делать из меня фаворитку? — А будто не ясно? Сделав тебя матерью султанши или наследника, что ему выгодно, он обеспечит себе полный контроль над тобой. Ты будешь рядом, под присмотром. А уж он присмотрит за тем, чтобы вы с Ибрагимом более не пересекались лишний раз. — Почему я должна верить вам? — упрямо спросила Хюррем. — Вы ещё вчера казались более чем верным падишаху. — Не хочешь — не верь, — проигнорировал последнее Хорвеш. — Оставайся здесь, упрямься, сопротивляйся, и султанские люди не доведут тебя до дворца — просто утопят в ближайшем озере. Несмотря на всё, не считай себя за нерешаемую проблему. С несколько минут подумав в гробовом молчании, Хюррем последний раз оглянулась на всё так же мрачно молчавшего Николаса, после чего поднялась с места и холодным тоном сказала: — Я всё поняла. Выйдя из комнаты, она прижалась затылком к двери и крепко зажмурилась, останавливая слёзы. Как больно. Как неправильно. Как она могла втянуть себя в такое болото? Как так вышло? Кому это надо?.. Всё сейчас пойдёт в логичном порядке: она забеременеет от султана, родит ему ребёнка, станет госпожой и будет жить жестокой, мрачной дворцовой жизнью. Или так действительно правильно? Поднявшись на третий этаж, она побрела по мягкому ковру по направлению к своим покоям, чтобы собрать вещи и заснуть последним спокойным сном. — Не говори, что расстроена, — прозвучал хриплый насмешливый голос над ухом. — Уйдите, Ибрагим-эфенди, — безразлично отрезала рыжая, даже не глядя на него. Тео слышно усмехнулся, обошёл её и толкнул дверь в её покои, изображая, очевидно, джентльмена. Хюррем, всё с тем же равнодушно-тоскливым лицом прошла внутрь, краем глаза всё-таки заметив, что мужчина заметно покачивается, будучи выпившим. Он последовал за ней. — Что ты сделал с Николасом-эфенди, что тот так легко согласился на мой отъезд? — А тебя так волнует, что он подумает или скажет? — раздражённо скривился Ибрагим, стараясь не показывать свой гнев. Она не ответила. Подошла к шкафу и достала оттуда небольшой деревянный сундук, начав медленно и вдумчиво собирать вещи. Теодорис почувствовал, как сердце стремительно заколотилось. В какой-то момент ему показалось почему-то, словно навязчивой идеей, что то снадобье, которое приготовил ему Якуб-эфенди, было своего рода успокоительным. Пока девушка не видела, он достал сосуд и выпил содержимое, сморщившись от гадкого привкуса. Минут десять он молча наблюдал за тем, как она неряшливо бросает одежду и украшения в сундук, даже не глядя на него. Наконец, он сам подал голос, хотя сам себя со стороны не узнал — не было насмешки в голосе. — Тебе ничего там не будет угрожать, Хюррем. Она с хмурой издёвкой сверкнула глазами в его сторону, будто мысленно говоря "Да неужели?". — Точнее сказать, тебе не буду угрожать я. Можно сказать, на данный момент я — последний, кто хочет тебе зла. — О Боже, — лениво всплеснула руками рыжая, — какая заметная перемена с тобой полугодовалой давности. Тогда ты из кожи вон вылез, чтобы задеть меня или подставить. Да хоть перед тем же Николасом. Теодориса покоробило от того, как свободно и с каким уважением она назвала его брата по имени, как родного и близкого человека. Хюррем же внимательно следила за своей реакцией, понимая, что только что сказала не то, что надо было бы. Глупые царапания были сейчас более чем не к месту, но она не могла остановиться. Хотелось вцепиться в это красивое лицо ногтями, глотая слёзы, и царапать его, пока он не откажется смотреть на неё так, как сейчас. Своими глубокими, опасно сверкающими чёрными глазами, которые так чисто по-дьявольски тянут к себе, словно магнитом. Хотелось порвать его кафтан и дорогую рубашку под ним, чтобы почувствовать спасительное тепло, как тогда, в библиотеке. Она не хотела плакать при нём, чтобы не показаться слабой, но не смогла: слёзы предательски хлынули из глаз. — Выйди, оставь меня одну, — еле сдерживая дрожь в голосе, выдавила она сквозь плотно сжатые зубы, отвернувшись. — Я действительно не желаю тебе зла, Хюррем, — в его голосе на долю секунды прозвучало раскаяние и искреннее беспокойство. — Не верится в это. Уходи. Сейчас же, — она открыто показала ему на дверь. Он не понимал её. Не знал, когда надо остановиться. Повернувшись, чтобы убедиться, что он ушёл, она едва слышно взвизгнула, почувствовав, как близко он стоял. Когда он успел подойти? Судя по всему, снадобье этого старика было не чем иным, как своеобразным напитком мужской силы, усиливающий влечение и притупляющий разум. Хитрый дьявол. Но Ибрагим начал понимать, что злость от понимания того, что происходит, медленно уступала желанию. Этому ужасному желанию. Этому отвратительному чувству, которое не оставляет выбора. В последнюю ночь, когда она будет рядом. — Хюррем… — если бы она его не знала, то предположила бы, что он был под дурманящей травой: глаза прикрыты, горят, сверкают, излучают страшную страсть, его дёргает лёгкая дрожь... Если бы. Рыжая развернулась, но поняла, что выхода нет. Она почувствовала, как заледенели конечности, как ноги приросли к полу, и с пугающим ощущением покорности и отчаяния смотрела, как он приближается всё ближе. Ближе. Еще ближе. О Господи! Он ведь пьян, как она могла забыть! Она уже не принадлежит его брату, Николасу, а отныне возвращается в гарем падишаха — по его собственному приказу. Сам Повелитель возжелал видеть её на своём ложе. Нико, узнав об этом, смолчал, но это и был тот самый признак его злости на султана, его гнетущего чувства невозможности воспротивиться. А Ибрагим?.. Он решил напиться?.. В его движениях было невозмутимое спокойствие, которое едва ли можно было принять за проявление трусости. Он был решителен, смел. И это было видно по его глазам, которые пожирали её своей чернотой. Хюррем молча ждала продолжения. Хотя и не смирилась. Почему-то разум отказывался давать объяснение происходящему, упрямо отнекиваясь. Впрочем, всё было ясно: ведь под обильно выпитым вином и не то можно сделать. Значит, убить, но не отдать падишаху? Он зол. Очень зол. Что он намерен сделать? — единственное, что хранило власть в её голове в этот момент. Ибрагим подступил слишком близко, отчего рыжая прижалась спиной к стене. Кажется, это конец. — Ибрагим! — вряд ли теперь хриплый, настойчивый голос, своим звуком умоляющий противника отпустить её, хоть в чём-то помешает. Тем более если он собрался убить её. Господи, это ведь так логично: сослаться на несчастный случай, не отдать её в руки султана, при этом и оставить эту самую тайну за семью печатями. Он перевел взгляд с волос девушки на неё саму. Недобрый взгляд, хитрый, хищный, собственнический. — Да? — он навис над Хюррем, упираясь рукой о стену, а другой, приподнимая её голову за подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. Резкий порыв глупой смелости заставил её насмешливо прищуриться и поднять уголок губ — пусть те и предательски дрожали. — Что, Ибрагим, решил убить «паллаки», чтобы не отдавать её злому султану? Ты видишь только такой выход, да? Убийца. — Ты ничего не знаешь, — одними губами проговорил он. — Знаю, — с вызовом зашипела она прямо ему в лицо, находясь на расстоянии двух-трёх дюймов. — Что ты — лишь низкий и подлый убийца, грязный мерзавец. Сначала убил Лео, как неугодного, теперь и за меня решил взяться? Так что тогда остановился и замер?! Что тебя останавливает, Паргалы Ибрагим? Что? Провокация увенчалась успехом. Тео схватил её за плечи и с силой толкнул назад, придавив своим телом к стене. От удара дыхание тут же сбилось, но он и вдохнуть не дал — тут же впился ей в губы необузданным, жадным поцелуем. Слишком жестоким и страшным. Внезапно он ещё сильнее углубил его, добавив жестокости и властности. Хюррем почувствовала солоноватый привкус крови — он прокусил ей губу. Безумец! Сошедший с ума одержимый! Девушка начала неистово вырываться, но глупые попытки не увенчались успехом — управитель покоев султана крепко, стальной хваткой вцепился в её плечи, ногами закрыл ей выход и продолжил целовать. Грудь сдавило от погашенных вскриков ужаса и от вмиг исчезнувшего воздуха. Паргалы оторвался от её губ, уткнулся ей в шею и порвал цепочку с подвеской, подаренной Нико. Украшение с глухим звоном ударилось о мрамор. Ибрагим опустил ткань её платья на предплечья, оголяя бледную кожу и подставляя её прохладе ночного воздуха. Слёзы сдавили её горло. Стало по-настоящему страшно. Он не собирался её убивать. Он собирался обесчестить её. Тогда она не попадёт к падишаху. Великолепный план, Паргалы Ибрагим. Но такой бесчеловечный и жестокий. В один момент он оторвал её от стены и, всё ещё крепко держа за плечи и будто вдавливая в себя, недвусмысленно потащил в сторону кровати. Единственная трезвая мысль, что была так упрямо отвергаема Ибрагимом всё это время, стояла перед глазами: сегодня его ночь. Хотя нет. Не только его. Их общая. Ночь отречения от предрассудков и страхов. Её шёлковый халат упал к его ногам. Чёрный кафтан, контрастирующий с нежно-белым, отправился вслед за ним. И разум окончательно унесло волнами, что так бушевали в голове. Она перестала сопротивляться. Тяжёлые, густые рыжие волосы, освобождённые от замысловатой причёски, рассыпались на его груди, их губы со страстью шептали самые глупые и самые запретные слова. Сегодня определённо их ночь. Ночь, освещаемая полной луной, что так хитро подглядывала за ними. А они так близко друг к другу, что захватывает дыхание. Словно что-то запретное открылось, словно что-то новое, неизведанное. Когда родилось что-то новое и необъятное. Что-то настолько чувственное и терпкое, что хотелось умереть на месте. Они — это как орёл и голубь. Они — это как вода и огонь. Они — это говорящие взгляды. В безумных глазах огонь и желание. В сумасшедших глазах открывшиеся чувства. Эти глаза не врут. Они — это бушующее пламя, что так запретно. Они — это его успокаивающий шёпот и такие странные слова: «Дыши в такт мне...», от которых хочется плакать. Это вскипающая кровь, нежность, страсть и такое неистовое сердцебиение — словно одно на двоих, но такое дикое. Это рождение того, что, очевидно, явит этому миру другой поворот событий. Главное ведь верить.

* * *

Птица обломинго уже вылетела х)