Две стороны одного ада

* * *

Он душил её. Душил с такой ненавистью в глазах, что одним взглядом можно было запросто убить. Пальцы управителя покоев, казалось, такие нежные, теперь с дьявольской силой и грубостью сжимались и сжимались вокруг тонкой белой шейки рыжеволосой наложницы, заставляя её срывать голос и кричать, кричать о помощи. В тишину. В такую убогую тишину. — Ибрагим!.. Ибрагим! — кричала, откашливая каждую букву, она из последних сил. Но безуспешно. Он отплатил ей за всю боль, что она причинила ему. За всё равнодушие, за все колкие взгляды, за всю ту неприступность. Время. Как оно отвратительно. Время не вылечило. Время покалечило. Он вздрогнул, почувствовав, как падает обмякшее тело Хюррем Хасеки Султан, матери шехзаде и султанши. Великий Визирь положил голову ещё совсем молодой, но уже так по-взрослому отстрадавшей девушки себе на колени. Ещё не веря, что только что сделал, он принялся благоговейно поглаживать её волосы, отстранённо шепча её имя с закрытыми глазами. Скривившись, отбросил перстень Великого Визиря. Он убил её. Так просто. Так быстро. Убил...

* * *

Ибрагим очнулся оттого, что кто-то ласково и успокаивающе гладил по голове. Вот оно, единственное яркое его воспоминание с детства: их с Нико мать, София, ложилась к ним на кровать и так нежно гладила по волосам, напевая старые колыбельные, что все невзгоды быстро забывались. Как и сейчас. Приоткрыв глаза и тем самым выпустив себя из объятий снов, начиная медленно приходить в себя, он обнаружил, что неистово бился в чьих-то нежных тонких руках. Кошмар. О Аллах, это был просто кошмар... — Всё хорошо, это только сон... — тихо повторяла она, гладя его по влажным волосам. Спина ныла, конечности дрожали, но внутри медленно страх побеждало разлившееся чувство тепла и какой-то сентиментальной ласки к той, кто держал его в руках. Он во сне душил её, душил Хюррем, которая стала султаншей, родила двух детей Повелителю и встала против него. Та боль, что съедала его с каждым днём всё полноправнее, в конце концов дала обрыв и отрезала пути назад: он удушил её и бился в агонии над холодным телом. Вот уж воистину. Что только не приснится. Полностью придя в себя, он решил отстраниться от таинственной незнакомки, что наверняка осталась с ним на ночь в том борделе, чтобы узнать её лицо. Чуть дёрнув головой и легонько получив по носу мягким локоном, он ошарашенно сел на кровати и закрутил головой. Перед ним сидела растрёпанная, румяная и донельзя счастливая рыжеволосая девушка в нежно-розовом халате из чистого шёлка. — Хюррем-паллаки! — его удивлению и некоему ужасу не было предела. — А ты какого дьявола здесь делаешь? Её лицо мгновенно исказила гримаса дикой боли, она покачнулась, словно теряя сознание. Ибрагим заметил, как она судорожно вздохнула, нервно сглотнула образовавшийся в горле комок и подняла пустой прозрачный сосуд, что вчера любезно предоставил Якуб-эфенди. Надо будет всё-таки "поблагодарить" старика: заснуть-то он заснул, а вот кошмары всё равно снились. — Чего замолчала? — с издёвкой откинулся на подушки Ибрагим, слегка удивившись, почему он был полностью обнажён. Краем глаза им были замечены разбросанные им вещи по комнате. — Так что ты тут забыла? — Вообще-то это мои покои, — чуть слышным, дрожащим голосом произнесла Хюррем, до побелевших костяшек, будто с ненавистью сжимая сосуд. Паргалы вновь подскочил на кровати, тут же дёрнувшись: голова болела нещадно, что неудивительно — так выпить. Огляделся и признал в помещении, где находился, комнату Хюррем в поместье Николаса. — Тогда что я тут забыл?! Ибрагим с недоумением заметил, как сильно наложница сжала зубы, как дико горели гневом её глаза. — Кое-кто, — отведя взгляд, начала она уже более ровным голосом, хотя дрожащие руки выдавали волнение, — вчера напился в таверне до полного беспамятства, потом начал буянить, едва не разнёс трактир, тебя пришлось господину Николасу тащить тебя до своего поместья. — И поэтому я перепутал свои покои с твоими? — Ты ползал у меня в ногах и молил подарить тебе шкаф. Получив отказ, ты фыркнул, разделся догола и завалился спать сюда. — С чего это я решил напиться? — некоторые вещи всё равно не могли быть объяснены здравым смыслом, и Ибрагима это раздражало. Только спросив последнее, он догадался и вспомнил, что пошёл опустошать винные бочки таверны из-за того, что султан Сулейман пронюхал про компрометирующее письмо и решил забрать Хюррем — ключ к дальнейшей разгадке. — Откуда мне знать, — гневно отрезала она, затем поднялась с кровати, где сидела, и, всё ещё сжимая кулаки, направилась к шкафу. Он приподнялся на локтях и сглотнул, увидев, как рыжая паллаки намеревалась переодеть халат. Достала дорожное платье и развазала узел на лентах. — Выйди! — рявкнул он, почувствовав сильную тяжесть в теле от вида оголившихся плеч рыжей красавицы. Та и ухом не повела, продолжая своё дело. Удостоверившись, что она не видела, он поднялся и начал натягивать вещи, всё-таки краем глаза следив за лёгкими и плавными движениями девушки. Огромным удивлением было отсутствие любого... любопытства, если можно так сказать. При виде оголённой кожи Хюррем он поймал себя на полёте собственнических чувств — никакого недоумения или ощущения тяги к неизведанному. Была тяга там, где и положено, и противные мурашки по спине, но... Было чувство, будто всё это принадлежало ему. — Мерзкая голубятница! — напоследок нагрубил ей он, застегнув кафтан и громко хлопнув дверью. Отойдя на несколько шагов, он, как и полагается, остановился, прислушался. Послышались всхлипы, звуки судорожного плача, затем он услышал, как разбилось треклятое зеркальце, что стояло у неё на туалетном столике. — Будь ты проклят, Паргалы Ибрагим! Умри! — в сердцах кричала она. Он мог поклясться, что шайтан им овладел, но, наплевав на всё, не смог воспротивиться чему-то заболевшему внутри: рванулся с места, чтобы вернуться в её покои, как внезапно кто-то сильный и настойчивый схватил его за локоть и дёрнул обратно. — Спускайся к завтраку, Теодорис, — голос брата звенел, словно сталь. — Отпусти меня. — Спускайся к завтраку. Оставь её в покое, — Николас наклонился чуть ближе и прошипел: — слабак. — Что ты сказал? — нахлынувший гнев придал старшему Костаки сил выдернуть руку и теперь с вызывающим бешенством в глазах смотреть в глаза противнику. — Ты прекрасно слышал, что я сказал. Ибрагим искренне недоумевал. Накричал на эту рыжую наложницу, фыркнул и вышел — что тут такого? Почему Николас так разозлился? Это ведь стало в порядке вещей для него. Решив не вдаваться в глубокий смысл и списав всё на нервы по поводу отъезда Хюррем, Паргалы бросил на брата взгляд, полный отвращения, и с высоко поднятой головой удалился на нижний этаж.

* * *

Завтрак прошёл в мертвецкой тишине, которая угнетала даже, казалось, такого хладнокровного Николаса. Он всё хорошо знал. И о том снадобье, что оказалось напитком мужской силы с ингредиентами, стирающими в памяти последние события, и о том, что Ибрагим овладел Хюррем в эту ночь, и о том, как та больно это приняла. Она взяла с него слово молчать и хранить легенду о "пьяных выходках" управителя покоев султана. Николас задумчиво колыхал жидкость в стакане, изредка поглядывая на Хюррем и Ибрагима. Первая старалась никоим образом не выдавать ни боль в глазах, ни надежду на то, что Николас откажется от своей затеи. Теперь Хюррем не была чистой, следовательно, её бы не пустили в гарем. Однако о том, чтобы в первое же утро объявить султану о том, что Ибрагим, его лучший друг и соратник, назло лишил его "подарок" девственности, тоже не могло быть и речи. Когда Хюррем застёгивала накидку и потянулась за походной сумочкой, её окликнул Ибрагим. Быстро проглотив комок в горле и вернув холод лицу, она повернулась. — Хатун, мне надо поговорить с тобой, — на одном дыхании выпалил управитель покоев, сцепив руки на груди и поглаживая перстень, будто действительно нервничая. — Навряд ли найдётся настолько важная тема. — Не надейся, что я тебя больше не увижу, — он с издёвкой скривил губы, хотя в глазах плескался огонёк неуверенности. — Печально. Она продолжила собираться. Такое отношение вызвало скрип зубов у Ибрагима, который насильно остановил её, дёрнув за руку. Рыжая вспыхнула и яростно сверкнула глазами. — Отпусти мою руку. — Сначала поговори со мной. — Я сказала: отпусти мою руку. Мужчина послушно расслабил пальцы, почувствовав жар от прикосновения к ней. Чтобы скорее развеять нахлынувшую сентиментальность, он натянул презрительное выражение. — Тебе бы начать привыкать к мужским объятиям. Тебе ведь в скором времени придётся наслаждаться обществом нашего падишаха. На его же ложе. Вышло! Он ударил её, пусть и морально, но ударил — и заметно. Лицо Хюррем потеряло любую румяность, резко побелело, будто действительно вся кровь отхлынула от лица, и, сцепив руки в кулаки, она с вызовом прошипела: — Знай, что ни одна женщина тебя никогда не полюбит. — Неужели? — слова, пусть лицо это не показало, но задели его за живое. — Будь уверен, — её губы дрожали. — Когда-нибудь твоё высокомерие ужалит тебя так, что ни одно противоядие тебя не спасёт. От ударов судьбы может защитить лишь любовь. А тебе это будет вовек недоступно. — А ты не думала, что вся эта история с "просьбой" Повелителя была лишь хитроумной уловкой моего братца с целью лишь избавиться от тебя? Она сглотнула, подняв голову. — Уверена, что это не так. — Почему же? — Потому что он не такой, как ты. — Хюррем-хатун! — окликнул её прибывший с конвоем падишаха засланный перс. Она услышала его через открытое окно. Подойдя ближе, открыла ему двери и впустила. Хорвеш с интересом оглядел славянку и с притворным прискорбием отчитался: — К сожалению, лично Повелитель не соизволил прибыть сюда, чтобы сопроводить вас, госпожа, во дворец Топкапы, но мы, его верные рабы, надеемся на ваше понимание и поддержку. Не плюйтесь в своих верных подданных и пройдите с нами до кареты, — он приглашающим жестом позвал её на улицу. Ибрагим всеми силами скрывал закипавшую ярость. То обострившееся с утра чувство единовластия и собственничества над Хюррем вновь дало скачок эмоциям, и ему пришлось сцепить руки на груди и сжать зубы, чтобы не выдать себя в очередной раз. Хорвеш же поймал этот прожигающий и поистине убийственный взгляд на себе и, подхватив ладонь Хюррем, словно джентльмен, повёл её к карете, кинув в управителя покоев самодовольный взгляд. Перса и славянку нагнал Николас, на ходу застёгивающий пуговицы кафтана. — Вы с нами, Николас-эфенди? — с искренней надеждой и радостью в голосе сказала Хюррем, выпустив свою руку. Хорвеш усмехнулся и сел в карету. — Само собой. Я обязан сопроводить тебя до Топкапы и передать лично... — тут он осёкся, едва не сказав "в руки", — Повелителю. Ибрагим смотрел за разворачивающейся картиной и едва себя не помнил от ярости. Давно он уже не ощущал таких частых всплесков эмоций. Точнее, до знакомства с этой славянской наложницей. Гордость взяла верх, превратившись в глупость, и управитель покоев заносчиво скривил губы и сухо попрощался с персом, братом и паллаки. Хотя понимал, что это было ещё одним скудоумным и бесполезным делом, что он провёл за этот день, отказавшись от последних минут с Хюррем, пусть и в конвое. Рыжеволосая девушка села в карету так, что её профиль хорошо был виден в окошке. Конвой тронулся с места. Гордость сдулась. Он опустил уголки губ и почувствовал дикую тоску. — Обернись, — одними губами говорил он ей. — Обернись же. Посмотри на меня. Глупые надежды. Она не обернулась.

* * *

Падишах отнюдь не был дураком и быстро понял, что и как нужно провести. А именно хальвет. Как и предсказывал Хорвеш, султан в первый же день приезда Хюррем приказал евнухам приготовить ему её в покои на вечер. Остальные девушки в гареме сначала отнеслись к рыжей красавице с интересом-непониманием, затем с насмешками, затем с холодной ненавистью, а после и начали бояться — все эти чувства сменили друг друга за один день. Сам факт, что какую-то славянку под конвоем султана и под его личным указанием доставили во дворец и в первый же день приказали приготовить самому падишаху, пугал рабынь, и те пока не рисковали перечить будущей султанше. — Наверняка принцесса какая-то. — Или ведьма. — Да точно ведьма, говорю вам! — Ну а как иначе она бы в первый же день попала на хальвет? Вот Ширин-хатун так и не попала, а ведь ты знаешь, как она ладно танцует! — Да-да, ты права. — Девушки! — только и прикрикивала на сплетниц Нигяр-калфа. — Раз сила через край бьёт, пошли да полы помыли бы. Сплетни были единственным утешением завядших в гареме девушек. Повелитель звал в свои покои, помимо Махидевран Султан, другую рабыню разве что раз в две-три недели. Весенняя роза султана действительно оправдывала своё говорящее имя: так и цвела. Прихорашивалась, распушала перед наложницами хвост, держа образ Хасеки Султан, пусть границы толком не переходила. И к приезду какой-то славянки, объективно говоря, отнеслась скептически: знала её, узнала. Она была одной из прислуживающих ей служанок в Старом дворце. — Вы не расстроены, султанша? — сыпала её недоверчивыми расспросами Гюльшах-хатун. — Нашему Повелителю просто запудрили мозги, — хитро улыбалась черкешенка. — Её ведь забрали у брата Ибрагима? Николаса, вроде. Могу поспорить, что её впихнули при первой возможности султану, дабы лишний раз получить дешёвое уважение. А в таких случаях как только простушек не расхваливают. Её зовут Хюррем, не так ли? — Да, госпожа. Такая настырная, отвратительно, — Гюльшах презрительно поморщилась. — Не спускай с неё глаз, — отмахнулась султанша, горделиво приосаниваясь на диване и поправляя изящную диадему на красивой, чёрной шевелюре. — В любом случае, меня пока мало волнует эта славянка. — Пока она не вредна вам, моя госпожа. — Мне никто не навредит, Гюльшах, можешь вздохнуть спокойно. Хотя... будь добра, приведи мне её. Пока верная Гюльшах отправилась искать новенькую рыжую наложницу, Махидевран всерьёз задумалась над ситуацией. Надо было срочно брать всё под контроль — в противном случае, любовь султана может быть утеряна. О его непостоянности и падкости на интересных женщин ходили баллады. Только около часа назад, когда Хатидже Султан пригласила её к обеденной трапезе, они с ней обсуждали приезд этой наложницы. Такая забавная цепь — "Старый дворец — Топкапы — Старый дворец — поместье Николаса — Топкапы" — вызывала противоречивые эмоции. Хатидже Султан не распространялась о своём похищении, хотя всякий раз не забывала упоминать Хорвеша Шахбаза. По словам самой султанши, та имела в намерениях поговорить с братом и тонко намекнуть ему о подходящей должности для такого верного воина, как Хорвеша. В конце концов, он дважды спас ей, сестре Повелителя, жизнь. — Вы что-то испытываете к нему, госпожа? — Махидевран, следи за тем, что говоришь, — в голосе было ещё меньше уверенности, чем в отведённом взгляде. Лёгкую улыбку Хатидже поспешила скрыть за непрозрачной чашкой с чаем. Гюльбахар никогда не отличалась деликатностью. Султан не раз говорил, что всегда обожествлял её вечную прямолинейность. — Госпожа, в этом нет ничего постыдного. Шахбаз-бей — достойный молодой воин. Если он станет Пашой в Диване, то... — Сменим тему, — отрезала чистокровка, яростно сверкнув глазами. — Ты ведь слышала, что эта новая наложница пойдёт сегодня на хальвет? — Именно сегодня? — не на шутку удивилась Махидевран, которой сообщили лишь о первой части сказанного. Хатидже лукаво ухмыльнулась. — Полагаю, ты в ужасе. Серьёзная соперница, раз уж мой брат её лично отобрал у брата Ибрагима. — Ибрагим ничего не рассказывал вам об этом? — Как ты себе это представляешь? — хмуро потёрла лоб султанша. — Мы с ним нечасто видимся. И не обсуждаем наложниц его брата. — Когда-то вы были очень близки. — Когда мой брат не был султаном, — объяснила Хатидже, чувствуя закипающую злость. Увидев азарт и лукавость во взгляде Махидевран, она вздохнула и сказала чуть тише: — Единственное, что я знаю, так это что Николас, его брат, её не тронул. Она чиста. — А Ибрагим? — почему-то не удержалась Гюльбахар. — Он не такой! — прямолинейность Махидевран начала серьёзно раздражать. Сглотнув комок, она продолжила с сомкнутыми зубами: — Оставь меня одну. За ужином встретимся. — Как скажете, госпожа. Поднявшись, Хасеки Султан вышла, оставив сестру падишаха в туманных раздумьях. Единственное, что она могла сказать по поводу их противоречивых отношений с Ибрагимом, так это что в Хатидже Султан бушуют детские воспоминания, наряду с ностальгией по былым временам и открытостью в отношениях. Понятное дело, что "дети выросли", многое изменилось, но в Хатидже всё ещё жил ребёнок, который не хотел терять такого близкого человека, как Ибрагим. Из раздумий-воспоминаний Махидевран вывел щелчок дверей и макушка Гюльшах, ведущей под локоть Хюррем-хатун. На лице рыжей были десятки эмоций: начиная от гнева и заканчивая любопытством. Быстро оглядевшись, она перевела взгляд на черкешенку и даже не подумала поклониться. — Перед тобой султанша, хатун! — нервно рявкнула на рыжую Гюльшах, больно ткнув в бок Хюррем. — Немедленно поклонись. Недоумённо подняв бровь, она коротко кивнула, всем своим видом показав нежелание и неуважение к матери старшего наследника. Махидевран с недоброжелательным интересом принялась разглядывать рабыню. Спустившись с маленькой ступеньки и оказавшись со славянкой на одном уровне, она изобразила презрение и вкрадчиво спросила: — Ты действительно так хороша, что Повелитель тебя отобрал у Николаса Костаки? Хюррем дерзко смотрела ей в глаза, но при этом молчала. — Отвечай, хатун! — не унималась возмущённая Гюльшах. — Гюльшах, выйди, — Хасеки лениво махнула рукой, и верной служанке пришлось покорно опустить голову и покинуть покои. Показательно окинув девушку оценивающим и скептическим взглядом с головы до пят, она усмехнулась в голос: — Ты никто и звать тебя никак, Хюррем-хатун. Так что дам тебе совет, пока ты такая маленькая и неопытная: в гареме всё решают два человека, и это я и Валиде Султан, мать нашего Повелителя. Будешь вести себя тихо и мирно — этот "инцидент" с сегодняшним хальветом будет забыт. В противном случае, — она угрожающе тихо зашипела прямо в лицо славянке, — тебе здесь не выжить. Поняла меня? — Если Повелитель посчитает меня достойной титула Хасеки Султан, и вы в мгновение ока исчезнете с этого места... как мне тогда себя вести? — Хюррем говорила спокойно, где-то с вызовом и ни на минуту не отпускала саркастическую ухмылку. Махидевран на минуту потеряла дар речи от такой наглости. Замахнувшись и открыв рот, чтобы накричать и выпустить гнев на лицо дерзкой рабыни, она встретилась с препятствием: в покои грациозной походкой зашёл Сюмбюль-ага. Поклонившись султанше, он заголосил: — Госпожа, простите милостиво, но я должен отвести Хюррем-хатун на осмотр акушеркам, а после подготовить к сегодняшнему хальвету. Услышав об акушерках, Хюррем почувствовала охватившую её панику. Господи! Она ведь уже не невинна! Сейчас всё вскроется. Это конец. А ведь Николас обещал всё уладить. — Что теперь будет, эфенди? — счастливое, безмятежное, довольное и лучезарное лицо славянки так и излучало безграничную радость. Теперь она принадлежала Ибрагиму, который всё ещё спал, всю ночь не отпуская её в объятия сна. Они тогда сидели ранним утром. Когда Хюррем вышла из покоев, чтобы попросить завтрак на двоих, её как раз встретил Николас. Он обо всём узнал, как и прознал про то, что принял его братец до ночи откровений. — Не знаю, что будет, Хюррем, — лицо выражало покорность перед обстоятельствами, хотя глаза показывали недовольство. Он достал из внутреннего кармана кафтана тот самый сосуд. — Я видела его! — ахнула Хюррем. — Что это? — Напиток мужской силы. И одновременно снадобье туманного разума, которое только чёрные колдуны-отшельники готовят. Унимает кратковременную память. Ибрагим вчера принял это. — Как так?.. — ещё не до конца понимая, что младший Костаки имеет в виду, она невидящим взглядом смотрела куда-то поверх его плеча. — Так, что эта ночь принесла и тебе, и мне тысячу проблем, будем откровенны. — Ибрагим забудет о том, что случилось? — Не знаю, Хюррем, не знаю, — он старательно мотал головой, чувствуя раздражение. Раздражение от новых проблем и от того, что он не может предсказать точно, что случится. — Тут уж как его организм отреагирует. Может, забудет, а может и нет. Она побелела от ужаса и осознания того, что тот маленький кусочек мира и спокойствия, который ей сулил, рассыпался вдребезги. Все слова этого старшего грека были лишь последствием напитка мужской силы. Из глаз полились слёзы, и она уже не думала их останавливать. Николас покачал головой и с мрачным видом закончил их диалог: — Будь готова к худшему. К падишаху ты в любом случае отправишься, в этом заложен глубокий смысл, поверь мне на слово. Со временем ты всё поймёшь. — Что... — она прочистила горло, злясь на минуту слабости. — Что делать с акушерками во дворце? Они ведь проверяют новых наложниц. — Об этом не волнуйся. — Что вы намереваетесь сделать? — она испуганно поджала губы, ожидая услышать об убийстве. Тогда она потеряла бы последнюю надежду на то, что в чете Костаки ещё остались миролюбивые и дипломатичные люди, которые могут обойтись и без крови. Увидев эти страхи на лице, он поспешил безразлично развеять её мысли: — Можешь расслабиться. Я всего лишь скажу пару слов — и всё останется в секрете. — Вы уверены? — Как в своём имени, — он слегка улыбнулся ей. — Возвращайся к Теодорису. Надеясь на лучшее, ожидай худшего. Она кивнула и толкнула дверь покоев, взволнованно заметив, как в мелких судорогах бился Ибрагим. Кошмарный сон...

* * *

А это кошмарным сном не было. Служанки и калфы трижды-четырежды мыли её, натирали приторными маслами, расчёсывали, прихорашивали, словно желая убрать каждый изъян. Вплетали в волосы разные заколки, выбирали платья из самых лучших тканей. И удивлялись, не видя ни малейшей радости на лице славянки. Только унылую, мрачную скорбь и отчаяние. Что ей делать на ложе Повелителя? Ублажить его или сохранить своеобразную "верность" Ибрагиму и отказать падишаху? При этом тут же лишившись головы и отправившись прямо в Босфор? Не вариант. А как иначе поступить? Наконец, она вышла из хаммама, будучи при полном параде: в платье, с причёской, украшениями и чарующим видом. От рыжей славянки так и пахло благовониями — смесью ласковой орхидеи и нежной розы. — Хюррем-хатун, — начал объяснение Сюмбюль-ага, — помнишь правила, а? В глаза не смотреть, опуститься, поцеловать подол и обождать, пока Повелитель сам тебя за личико не поднимет. Веди себя тихо и мирно, не буянь, будь покорной. — Мы уже идём к Золотому пути? Сюмбюль-ага насторожился. — Ещё нет. У Повелителя сейчас Ибрагим-эфенди с какими-то делами. Хюррем сжалась, обнажила зубы и задрожала от нахлынувшей боли. Подняв взгляд, она увидела Николаса. За всё это время она научилась по осанке и улыбке определять, кто из близнецов перед ней. — Сюмбюль-ага, — поздоровался Николас, — мне надо поговорить с Хюррем-хатун. — Но, эфенди... — Это не займёт много времени. Кизляр-ага упорно молчал. Нико почувствовал, как тот с минуты на минуту сдастся, и поднажал: — Сюмбюль. — Девочки, идите в гарем, — отозвал трёх сопровождающих служанок главный евнух, после чего бросил подозрительный взгляд на старшего близнеца и удалился. Хюррем в одну секунду оказалась около Николаса. Он ободряюще приобнял её, как ребёнка, и с довольной улыбкой начал: — Готова к хальвету? — И свечусь от счастья, — парировала она с натянутой улыбкой. — Что будет, если после первого мужчины будет сразу ночь со вторым? — Мы этого не допустим, — ещё шире улыбка. Нико обернулся, словно удостовериваясь, что его никто не видит, и показал Хюррем небольшой сосуд. — Тут твоё спасение. — Если вы хотите, чтобы я подлила яд султану, то нет, я не смогу. — Это не яд, не переживай. К тому же, снадобье уже подлито лично мною. И султан его принял. Перед хальветом. — Каким образом? — За ранним ужином. Просто поверь мне и ничего не бойся. Костаки-младший с неким самодовольством и ехидством смотрел ей в глаза, словно вселяя уверенность. После резко развернулся и пошёл восвояси. Судя по всему, отправился на кухню, чтобы провернуть свой хитроумный план. Через несколько секунд долгожданного одиночества к Хюррем летящей походкой подошёл Сюмбюль-ага и едва не под локоть потащил к Золотому пути. И когда перед ней открылись двери покоев, всё оборвалось. Все нити, ведущие к здравому смыслу. Её глаза расширились, а зубы сжались при виде султана. Человек, которого презирают и Хорвеш, и Николас. Человек, что хранил какую-то ужасную тайну — тайну, о которой узнали эти трое заговорщиков. Тайна, которую распутать может именно она, хотя сама это толком не понимает. Глаза хранили холод, сердце колотилось как бешеное то ли от страха, то ли от осознания того, что, возможно, план Николаса провалится. Господи, как же она боялась. Хотелось кричать, вырываться, лишь бы только не попасть в объятия этого человека. Время понеслось быстрее и мучительнее. Когда она опустилась на колени и неуверенно поцеловала подол. Когда она почувствовала тёплые, но грубые руки на подбородке. Когда она с притворной нежностью посмотрела на падишаха. Когда она начала сравнивать его нежные, опытные ласки с тем, что дарил ей Ибрагим прошлой ночью. Когда в ней вскипел пламенем гнев. Когда она поняла, что должна завладеть султаном для того, чтобы помочь Николасу Костаки — единственному человеку, которому она важна, и отомстить Теодорису Костаки — единственному человеку, в которого она влюбилась. И который так подло обманул её. Сулейман запустил руку ей в волосы, притягивая к себе. Всё повторялось, как и прошлой ночью с Ибрагимом. Но всё было не то. Абсолютно всё. Ну же, Николас! Где твой план? Её охватила настоящая паника настолько, что она почти забыла о своём лице, которое должно было излучать полную удовлетворённость происходящим. Султан улыбнулся и прижался к девушке ещё сильнее. Он был готов сделать эту женщину своей и доказать каждому в государстве, даже этим братьям-грекам, что Династию не сломать. Династия может обвести вокруг пальца так, чтобы не запятнать свои руки. Рука падишаха полновластно бродила по телу Хюррем. Он прекрасно видел её эмоции, но... Боль. Совершенно неожиданно он почувствовал нарастающий и с каждой секундой усиливающийся звон в ушах, и голова закружилась — очень настойчиво. Кожа ладоней, ступней, шея, спина — всё дико заныло, в голове будто начался шторм, переходящий в тягучий, мучительный туман. Хюррем ощутила тяжесть мужского тела на себе. Испугавшись не на шутку, она рефлекторно сжалась и отодвинула от себя султана. Осторожно вглядевшись в его лицо, она ахнула, лицо озарилось счастьем: он потерял сознание. — Спасибо, Николас, — тихо прошептала в пустоту ночи рыжая славянка, удобнее устраиваясь на кровати и начав медленно понимать план бывшего хозяина. Хитроумность у братьев Костаки была в крови, определённо. Осталось лишь подыграть его плану.

* * * Ребзя, дело такое. Так как сейчас с Пн начинается учебный год, а я школьный задрот в кои-то веки (МГУ, 11 класс, всё такое), то есть вероятность, что главы приостановятся настолько, что будут выходить до раза в месяц, если не реже. Паблик продолжает действовать: арты, видосы, эссешки, подкасты — всё это по-прежнему будет, но реже. Следите за новостями, кароч. Ваша Долорес.