Две стороны одного ада

Внимание! Дополнения к фанфикшену (всё всегда в "Примечаниях автора"): Видео-трейлер: http://www.youtube.com/watch?v=_DMG52PHLMk Главные обложки: http://cs317626.vk.me/v317626051/9478/BftnBcOQWEg.jpg http://cs317626.vk.me/v317626051/946f/19GsYFb_35A.jpg http://cs315125.vk.me/v315125051/a92d/ueXB8m9panw.jpg Альбом с саундтреками: http://vk.com/audios-41095995?album_id=40595136 Появились спойлеры. И в дальнейшем они также будут часто появляться, проверяйте всё здесь: http://vk.com/topic-41095995_28826842 Всё всегда в первую очередь появляется на стене. Всем отдельное спасибо за поддержку в сложные дни учёбы и внезапной болезни!

Ваша Долорес.

* * * * *

Ибрагим не смог в конечном итоге перебороть себя и сдался. Он не сумел, вопреки уговорам брата, остаться на ночь в поместье — по его словам, из-за отсутствия комфорта и плохих воспоминаний, связанных с Хюррем. Николас лишь скептически окинул взглядом брата и со вздохом согласился остаться в Топкапы. Впрочем, Паргалы несколько удивило, с какой лёгкостью младший брат согласился с ним. После ужина Костаки-младший быстро ретировался, отмахнувшись от близнеца скучающим взглядом и желанием заняться чем-нибудь полезным на ночь. Ибрагим же продолжал сидеть и с хмурым видом буравить взглядом то тарелку, то двери в трапезную — будто какой-то частью сознания полагая, что сейчас сюда зайдёт рыжеволосая грубиянка и скажет, что Повелитель отказался от неё в последний момент. Управитель покоев нервно теребил вилку в руках. Его начала порядком раздражать внезапно заявившая права на его голову ревность. За какой-то относительно короткий срок он потерял слепую верность падишаху и возжелал даже в какой-то момент обмануть его, обвести вокруг пальца, подставить подножку — всё, что угодно, лишь бы не отдавать эту голубятницу султану. Он был слишком хорош для неё. Или наоборот... да, чёрт возьми, наоборот! И с утра этого дня он всё сильнее начал чувствовать закипающую ненависть и презрение к тому, кто у него на глазах вздумает тронуть Хюррем. Собственническое чувство? Откуда ему взяться? Ибрагим отодвинул тарелку, встал из-за стола и грубо приказал евнухам и калфам убрать со стола. Дойдя до своих покоев близ кабинета, он сбросил кафтан и с мрачным видом лёг на диван, как любил делать в Парге. Откинувшись на подушки, он одним движением достал из потайной складки письмо отца и, чтобы хоть как-то отвлечься, принялся перечитывать его снова и снова. Он ещё не мог до конца поверить в то, что, судя по всему, Манолис за то время, что провёл в плену у сефевидов, сумел собрать важный компромат на всю султанскую семью. Каким образом — кажется, и указано в письме. Непонятно лишь, по какой причине ему понадобилось выдумывать такой сложный код ради того, чтобы его дети узнали об этой тайне. Болезнь по мужской части... звучало не очень убедительно, но Манолис был не из тех, кто будет так вылезать из кожи ради недостоверных фактов. И эта голубятница была единственным ключом к полноценной разгадке этой тайны за семью печатями. Чёрт. Опять он вернулся мыслями к этой рыжей. Время доходило до часа ночи. Ибрагим внезапно осознал отвратительную вещь: сейчас она в покоях падишаха и скорее всего уже потеряла девственность с ним. Обычно после таких ночей наложницы и вынашивали ребёнка для султана. Дьявол! Ибрагим грубо положил треклятое письмо на место и закрыл глаза. Он знал, что что-то делал не так, но вот что он делал не так — этого он ещё не понимал. Просто ему казалось удивительным, как упорно Хюррем не желала поддерживать с ним хорошие отношения. Ведь он в любом случае все колкости говорил шутки ради. И они наверняка не были обидны. Но раз уж она захотела войны — она её получит. Наглая паллаки. Найдя, наконец, хорошую причину для того, чтобы выйти из душных покоев и прогуляться перед сном, дабы все неприятные мысли развеялись, Ибрагим поднялся с места и покинул комнату. Конечно, он ещё как отомстит ей. И за её недоступность и глупую гордыню, и за все остальные промахи. Да кем она себя вообразила? — вот так размышлял он, гневно стуча каблуками сапог по мраморному полу коридора. А ведь ей тогда надо было просто обернуться. И тогда бы он душу дьяволу продал, но вернул её себе. Внезапно его мысли заняли две неожиданные персоны: этот засланный шпион Хорвеш и Хатидже Султан. Если он ещё не полностью потерял голову, то можно подумать, что сестра султана явно испытывала что-то к этому Шахбазу. В кои-то веки он действительно удивлялся, почему не почувствовал ничего, кроме хмурого безразличия. Ведь, если вдуматься, не потеряй он разум от этой глупой рыжей славянки и в своё время сблизься с султаншей, насколько всё было бы проще. Если не брать в расчёт его больше братские чувства к Хатидже. А на деле ведь получилось так, как есть. Ибрагим сгорал от непонятной тоски по самому неподходящему существу на свете. Ведь не встреть он тогда её в коридоре Топкапы — наивную, рыдающую и хрупкую, и не заинтересуйся ей, с левой мысли втянув себя и её в небольшой обман, как бы всё было иначе. Да, всё было бы иначе. Или нет. В общем, его это мало успокаивало и где-то даже расстраивало. Не до конца понимая, куда идёт, он внезапно остановился, услышав странное шуршание неподалёку. Спустившись с лестницы, он встал за угол и пригляделся: в проёме арки показалась тёмная фигура женщины. Она была в шёлковом халате, сгорбившаяся и подрагивающая то ли от рыданий, то ли от нервного смеха. Приглядевшись, он вздрогнул и замер: рыжие волосы, хрупкие руки, милый профиль. К Хюррем подошёл один из евнухов, мрачно поинтересовавшись, что она тут делает. — Я от Повелителя, ага, — спокойно ответила наложница, скрестив руки на груди. — Немного проголодалась после великолепной ночи с султаном, — под конец она растянула улыбку до ушей и едва слышно рассмеялась. Ибрагим почувствовал, будто его со всего размаху ударили по груди и спине, лишив дыхания. Он был в ужасе, недоумении, отчаянии. Как? Как она может считать эту ночь великолепной? Она ждала её? Готовилась? Мечтала, хотя старательно делала вид, что это не так? Тут он заметил, как девушка взяла тарелку с фруктами, что-то весело прошептала и лёгкой походкой устремилась обратно в покои падишаха. Он до боли сжал кулаки, опустил голову и ещё сильнее сжал зубы, что даже дёсны заболели. Затем со всей силы ударил по стене рядом, вымещая всю ярость и горечь. Она не отказалась от ночи, не сопротивлялась и даже получила удовольствие. Теперь всё кончено. Паллаки предала его, любым мыслям конец, история подошла к своему логическому завершению. Если поразмыслить, то он был лишь какой-то помехой на её истории любви с султаном. О Аллах! Конечно же! Да кто он такой, чтобы что-то предъявлять, если всё было предрешено с самого начала. А он ещё на что-то надеялся — пусть в глубине, самой глубине души. Наконец он не выдержал. Развернувшись, стремительно направился в сторону сада, даже не отдавая себе отчёт в том, что делает. И даже не заметив проходящего мимо Николаса в форме аги гарема. Приглядись он пристальнее — заметил бы его, разговаривающего с Хюррем. Ибрагиму было плевать на всё: он вышел в сад в дорогой рубашке и штанах, скрипел зубами, смотря на небо. И проклинал весь свет. И особенно султана с этой грязной наложницей Хюррем. Предавшей его так мерзко и подло.

* * * * *

Утро началось с чаепития в покоях Валиде Султан. По лицу Махидевран трудно было сказать, что она чувствовала в тот момент: то ли печаль, то ли тривиальное беспокойство, заставившее её молчать и не слушать речи матери султана. Айше Хафса недовольно окинула взглядом без интереса смотрящую в одну точку невестку и обратилась непосредственно к ней: — Мы кого-то хороним, Махидевран? На тебе лица нет. Та пришла в себя только через пару секунд, резко обернувшись и чуть покраснев от неловкости момента. — Простите, Валиде. — Что же с тобой? — Просто задумалась, — с лёгкой улыбкой сказала Гюльбахар, нервно потеребив платье на коленях. Ноги немного затекли от сидения на подушке, что и отразилось на лице. Ещё пару минут они просидели молча, пока доселе скромно сидевшая подле матери Хатидже не подала голос: — Что вы думаете о празднике, Валиде? Хафса Султан с интересом повернулась к дочери, отправив в рот кусочек ароматного лукума. — В честь чего же? Вроде бы повода нет. — Пока нет, — двусмысленно протянула принцесса, — но он скоро будет. Валиде удивлённо подняла брови. Махидевран полностью погрузилась в беседу, по лицу простодушной сестры султана поняв нехорошую мысль, связанную непосредственно с этой рыжей наложницей. — Сердце мне подсказывает, мама, что скоро в нашем дворце появится шехзаде или красавица-султанша, — Хатидже лучезарно улыбнулась матери, мысленно посмеявшись над тем, как изменилась она в лице. Интерес сменился удивлением и затем уступил задумчивости. — Вот как? И откуда такие мысли? Тебе чем-то понравилась эта рыжая рабыня? Хатидже открыла рот, чтобы рассказать несколько неприятные вещи о том, как эта самая рабыня оказалась с ней бок о бок в часы похищения и как Ибрагим-бей к ней неровно дышит, но вовремя осеклась и сказала серую фразу: — У неё милое личико. Возможно, жизнь в качестве матери дитя султана скрасит её дни пребывания здесь. — Что значит "скрасит", доченька? — выделив непонятное слово, особо строго переспросила Хафса. — Попасть в постель моего сына — счастье для любой особы в этом дворце! Не говоря уж о том, что она, кажется, любимица судьбы, раз уж её привёз сам Сулейман. — Она ведь принадлежала Николасу Костаки, брату Ибрагим-бея? — вставила Махидевран, которая в последнее время не слишком хорошо понимала сложившийся сыр-бор с этой славянкой. — Да, — ответила Хатидже, бросив на Махидевран холодный взгляд. В памяти были ещё свежи её достаточно наглые предположения по поводу личной жизни сестры султана. Принцесса повернулась к матери. — Как бы там ни было, мама, я думаю, что мой брат сделает всё, чтобы эта девушка стала матерью его ребёнка. — Время покажет, Хатидже. — И всё же, думаю, веселья будут к месту, — упиралась чистокровная госпожа. Валиде перестала нравиться эта тема, посему она решила закончить её на тёплых жестах и словах — женщина трепетно потрепала дочку по щеке, широко улыбаясь, и мягко попросила не вмешиваться более в дела Повелителя. В двери покоев постучали. Получив короткое разрешение войти, Гюльшах с хмурым видом подошла к чете султанш и поклонилась. — Что-то случилось, Гюльшах? — спросила Хафса, закончив трапезу и без интереса отложив тарелки в сторону, не ожидая услышать от гремучей служанки Махидевран что-либо интересное. Сама же старшая жена, напротив, навострила уши и почувствовала надвигающееся волнение в груди. — Повелитель только что проснулся и приказал подать ему завтрак. — И что? — раздражённо спросила Валиде после многозначительного молчания. — Подобное полагается каждый раз, как мой сын просыпается после хальвета с наложницей. Гюльшах заметно замешкалась, опуская взгляд в пол. Хафса это заметила. — Говори. — Хюррем-хатун, наложница падишаха... оставалась с Повелителем всю ночь. И сейчас он вознамерен позавтракать с ней же. Глаза Махидевран так расширились, что верхние веки заныли. Черкешенка подскочила с места со звучным вздохом и судорожно прошипела: — Как такое возможно? Это запрещено! — Для моего сына ничто не может быть запретно, Махидевран! — гневно произнесла Хафса Султан, горделиво приосаниваясь и сцепляя руки всё сильнее, пытаясь сдержать негодование. — Немедленно сядь! — Я нижайше прошу прощения, Валиде, — неестественно быстро повернулась старшая жена султана и нервно поклонилась, — но я прошу вашего разрешения удалиться. — Плохо себя чувствуешь? — помогла Хатидже, которая внутренне очень обрадовалась сказанной новости. Судя по всему, рыжая наложница оказалась более чем люба Повелителю, значит, теперь ни о каких отношениях с Ибрагимом не может быть и речи, ведь она теперь станет фавориткой — и, возможно, в скором времени даже женой падишаха, матерью его шехзаде, дай Аллах. А всё это более чем вписывалось в её задумки. Теперь осталось рассказать обо всём Ибрагиму. Надо будет выкроить момент и встретиться с ним. А потом и с Шахбаз-беем. В конце концов, это будет занимательная тема для беседы. — Да, голова разболелась, — вернула своим ответом Хатидже к реальности Гюльбахар. — Позвать лекаря? — Нет необходимости беспокоиться, Валиде. Приятного вам дня. С этими словами Махидевран ещё раз поклонилась и шустрым шагом направилась вон из покоев, злобно шикнув на Гюльшах и позвав её с собой. — Приглядывай за рыжей шайтанкой, — приказала госпожа, еле сдерживая выходящую наружу злость. Гюльшах мерзко усмехнулась и недвусмысленно уведомила султаншу, что "устроит русской сладкую жизнь", если та будет провоцировать на скандал окружающих. — Что вы собираетесь делать, султанша? — наконец спросила Гюльшах, когда они обе оказались в покоях старшей жены султана. Махидевран села на диван из огромных подушек и откинула голову, расслабившись. Немного поразмыслив, она ответила с самым спокойным лицом и голосом: — За такой мелочью даже гоняться не стоит, Гюльшах. Пока она не родила дитё султану и является лишь фавориткой. Внутреннее чутьё мне подсказывает, — она открыла глаза, уставившись в потолок, и прищурилась, — что что-то здесь нечисто. Откровенно говоря, я не вижу в этой русской никакого искреннего желания занять место подле султана. "Будешь вести себя тихо и мирно — этот "инцидент" с сегодняшним хальветом будет забыт. В противном случае, тебе здесь не выжить..." — вспомнила Махидевран свои же слова и ответ Хюррем-хатун на них. Он был дерзок и самонадеян, но, если судить здраво, то это было лишь в отместку. — Что вы хотите, чтобы я сделала, госпожа? Черкешенка глубоко вздохнула и окинула свою служанку оценивающе-скептическим взглядом. — Поди да разузнай, как Хюррем-хатун относится к произошедшему хальвету. Не с наложницами, — акцентировала Хасеки, даже подняв указательный палец вверх и погрозив им, — потому как с ними она будет лукавить, а с Николасом Костаки, её бывшим хозяином. — Как я найду их, госпожа? — удивилась Гюльшах, от нетерпения уже даже руки потирая. Махидевран приподняла уголки губ. — Он наверняка захочет встретиться с ней... возможно, тайно. В любом случае, следи за ней как следует — это твоя главная задача. — А как я их различу с Ибрагимом-эфенди? Гюльбахар встала и принялась измерять шагами комнату, поглаживая кольцо на пальце. — Ибрагим дерзок и груб в отношении этой наложницы. Как бы то ни было, Николас ему, кажется, полная противоположность. Думаю, ты разберёшься. Ступай.

* * * * *

Ибрагим уже с полчаса боролся со своей гордыней, так и норовя сойти с места и уйти. Всё это время он стоял у своего кабинета, что находится по соседству с покоями падишаха, и то и дело выглядывал её. Когда султан вышел из своих покоев, сияя как медный таз, и направился в противоположную сторону к гарему и опочивальне Валиде Султан, Паргалы быстро ретировался в свой кабинет, чтоб султан его не заметил, после чего вышел в коридор. Спустя ещё какое-то время цель была исполнена: она вышла. Растрёпанная, румяная, в красном платье, выгодно подчёркивающем красивую женственную грудь и тонкую шею. Ибрагим замер, глядя на то, как она спокойно идёт в его сторону, не глядя вперёд. Он любовался ей. До того момента, как вспомнил события прошлой ночи и откровенно не оскалился, сцепив руки от гнева и волнения. Хюррем увидела его и, не изменившись ни на толику в лице, устало вздохнула. Паргалы заметил это движение, разозлился ещё сильнее и начал первым: — Я так полагаю, теперь мне впору называть тебя госпожой? — особо выделил последнее слово он, словно бы это было самое мерзкое, что он говорил в своей жизни. Она помолчала. — Остришь не к месту, Ибрагим, — она говорила это так, словно бы была на три головы выше. И это его невероятно сильно раздраконило. Женщина, что перестала принадлежать ему после пары слов падишаха, которому сегодня одна, завтра другая, теперь стояла перед ним с уставшим лицом и не была более похожа на ту шуструю рыжую ведьму, над которой он был готов издеваться, пока та не упадёт перед ним на колени с мольбой о прекращении. А сейчас он действительно не знал, что сказать ей. Гнев застилал глаза, причём в буквальном смысле — перед глазами всё расплывалось. Создавалось чувство, будто его внутри молотом били. Однако он всё же нашёл в себе силы ответить: — Не к месту острю? Самомнение взыграло, Хюррем-хатун? Кто ты такая, чтобы так разговаривать с управителем покоев султана? — Мы вновь вернулись к началу. Ты предсказуем, очень предсказуем. — Что?! — он едва не задохнулся от возмущения, угрожающе приблизившись к ней. В таком разговоре в пустом коридоре, лицом к лицу, почти шёпотом определённо есть что-то интимное. И Ибрагим в этот момент, просто бросив на оголённые части тела девушки неосторожный взгляд, это остро почувствовал. Сухость во рту дала о себе знать ещё и неприятными спазмами внутри. — Я вот поражаюсь тебе, если честно, Ибрагим, — задумчиво произнесла она, отвернувшись. — Если ты вечно ищешь встречи со мной, колеблешься, а потом всё берёшь и рушишь какой-то глупой фразой, то почему так хочешь меня? И не вздумай, как девка, отнекиваться: после этой ночи с султаном я хорошо знаю, как выглядит желание в глазах мужчины. Он вновь почувствовал дико сильный толчок от молота внутри. Дьяволица! Что она несёт? Мужчина затаил дыхание и замер, гневно вглядываясь в спокойное лицо. Он даже не догадывался, что она говорила несерьёзно — откровенно издевалась над ним. — В сложившейся ситуации, — продолжила она тем временем, вернув свой взор ему, — тебе не следует искать со мной войны, Ибрагим. Как-никак, в моих силах завладеть сердцем и мыслями султана, а ты догадываешься, чем это чревато. — Как ты заговорила. — Приходится быстро учиться, если оказываешься меж двух огней. Он почувствовал в её голосе нотку злости. — Что такое? Тебя что-то не устраивает? — сардонически пропел он, склонив голову набок и принявшись её рассматривать. — Попала на ложе султана, так называемый "рай Повелителя", и жалуешься? — Полно тебе, какой тут жаловаться. Я говорю о переводе. Мне каким-то образом придётся... — Переводе? — он с нажимом переспросил. Даже сейчас... даже тогда, когда она уличила его в слабости к ней и не изменилась в лице, не почувствовала ничего, она всё равно думает только об их договоре. Так хладнокровно и сухо подошла к делу. Чёрт подери, это было действительно обидно. — Так ты наивно думаешь, что теперь хоть какие-то наши договорённости в силе? — в данный момент ему захотелось растоптать любые её надежды. Стала любимицей падишаха? — пожалуйста. — А разве нет? — Хюррем вспомнила, как сильно хотел Николас уберечь её от близости с султаном. Выводы были очевидны. — Тебе придётся сохранять со мной дружеские отношения как раньше, чтобы в свободное время я могла помочь тебе и Николасу-эфенди с переводом письма. Ибрагим откровенно закипел. Вкупе со всеми теми мыслями о предательстве, обиде, ревности и вожделении, что огромной наглой кучей завладели его головой, теперь его разъедал гнев. — Не смеши меня, паллаки, — злобно прошипел он, отчаянно пытаясь придать голосу сарказма и холодности. Очень плохо вышло. — Ты действительно верила, что нужна нам... глупая переводчица? Давай... разозлись на меня. Покажи, что тебя это волнует, и, чёрт возьми, я упаду к твоим ногам. А потом уничтожу. — И поэтому ты так разволновался? — с иронией спросила она, даже наклонив голову в его сторону. — Раз так, будь по-твоему. Не вини себя в последствиях. Затянулась короткая, но насыщенная эмоциями пауза. Двое людей, чьи чувства друг к другу уже переступили черту симпатии и переросли в подобие страсти и вожделения, стояли и пожирали стоящего перед собой человека глазами, не ведая, что стена между ними сделана из некачественного сахара. Наигранная сардоническая улыбка спала с его губ, когда она с обвиняющим взглядом обошла его и зашагала прочь. Он опустил голову, сжал кулаки и едва не зарычал от своего бессилия. Почему именно эта женщина? И почему всё так сложно?

* * * * *

Гюльшах бежала так быстро, словно за ней гнался сам дьявол. Аллах-Аллах, за то, что она только что услышала у покоев Повелителя, ей впору часть Османской империи пожаловать! Оказывается, отношения рыжей наложницы и Ибрагим-бея уже давно не подходят под определение "знакомых" или "наложница Повелителя и управитель его покоев". Нет, тут зарыт, судя по всему, большой клад, и Гюльшах была уверена, что хозяйка будет более чем довольна. — Султанша! Султанша! — с воистину сияющим лицом влетела в покои госпожи она спустя пару минут. Махидевран недоумённо повернулась и отложила косметические принадлежности в сторону. — Я узнала такое! Ей-богу, Стамбул сегодня перевернётся, если вы узнаете! Черкешенка, облачённая в синее, расшитое золотом одеяние, сидела, опираясь на подушки. Она внимательно, пристально наблюдала за Гюльшах, пока та в цитатах, дословно пересказывала всё, что увидела у покоев падишаха между Хюррем-хатун и Ибрагимом. — Сегодня, — начала Махидевран, с умиротворённым лицом откинув голову на подушку, — необыкновенно хороший день. Судя по всему, русская пташка ввязалась в игру меж двух огней. Которая, в свою очередь, ей определённо не по нраву. — Безусловно, госпожа! — всё ещё находилась на волне восторга Гюльшах. — Могу поспорить, что Хюррем не будет пытаться свергнуть вас с места подле падишаха — ей это не нужно. Гюльбахар с пару минут помолчала, задумчиво перебирая свои чёрные локоны. После она налила себе в бокал фруктовый чай и углубилась в размышления. Всё необходимо было продумать до мелочей. В конце концов, эта русская пташка в действительности могла быть очень полезна, если сразу с плеча не начать переходить ей дорогу. — Раз уж она действительно состоит в отношениях с Ибрагимом, то дело на самом деле обстоит не слишком радужно. — Почему же? — А сама как думаешь? — удивилась Махидевран непонятливости служанки. — Если Пташка уже, можно сказать, принадлежит "раю Повелителя", то не может быть отдана другому человеку. Вот случись всё наоборот... — Тогда мы бы что-нибудь придумали... — понимающе кивнула Гюльшах, сцепив ладони сильнее, показывая усиленную мозговую деятельность. — Впрочем, госпожа, мне кажется, сырья для вашего плана предостаточно. — Какого "сырья"? — Ибрагим-бей, судя по всему, влюблён в Хюррем-хатун, а доверенным лицом падишаха является его брат, Николас-эфенди. Раз так, сомневаюсь, что, будучи рабыней последнего, она осталась к нему равнодушна. — Хочешь устроить им любовный треугольник, Гюльшах? — скривилась Махидевран. — Ненавижу подобные вещи. — А другого выхода нет, госпожа! — продолжала она демонстрировать хозяйке особенности своей фантазии. — Если вы не поторопитесь и не вмешаетесь, то Хюррем-хатун будет обременена ребёнком падишаха, а, как говорится, "полюбится — слюбится"... — здесь она многозначительно помолчала, желая любым способом подтолкнуть госпожу к действиям. — В конечном итоге пострадает шехзаде Мустафа, сами понимаете... Эти слова громом раздались в ушах черкешенки. Она подскочила с места, откровенно занервничала, её осознание происходящего вмиг прояснилось. — Будем действовать, Гюльшах, — наконец отрезала она с ледяной уверенностью в голосе. — Следи за Пташкой Хюррем круглые сутки. Что-то ей понадобится для встреч с Ибрагимом — помогай; если увидишь, что она хочет встречи с Николасом, — из кожи вон вылези, но устрой им эту встречу. — Поняла, госпожа. С русской не спущу глаз! — Обо всём докладывай мне. — Увидев, как служанка поклонилась и сделала движение, чтобы уйти из покоев, Махидевран спохватилась, подошла к ней и тихо добавила: — Валиде ни слова. Пусть думает, что я бездействую. Не хватало, чтоб эта старушка вмешивалась в ситуацию. — А если спросит? Сюмбюль-ага вездесущ, как дьявол! — Обмани, обхитри, обведи вокруг пальца... Аллах, Гюльшах, не мне тебя учить!.. — Мама! — прозвучал тоненький голосок наследника позади двух женщин. Махидевран лучезарно улыбнулась, взглядом дала знак служанке уйти и нежно обняла сынишку. — Пойдём погуляем с тётей Хатидже! — Почему не хочешь погулять с тётей один? — осторожно спросила ребёнка черкешенка, поглаживая его по чёрным взъерошенным волосам. — Потому что там будет Шахбаз! Мы будем сражаться на мечах как взрослые! И я хочу, чтобы вы, мама, видели мой триумф в качестве сына Повелителя! Махидевран рассмеялась и обняла сына. И тут же улыбка померкла. Шахбаз? Хатидже Султан? Если устами младенца действительно глаголит истина, то, судя по всему, и вправду наша чистокровная султанша оказалась очарована этим чужеземцем. Махидевран на секунду позволила себе ухмылку — Топкапы медленно превращался в Сад Любовных Надежд. — Так что, мама? — вернул её к реальности Мустафа своим звонким голоском. — Вы пойдёте смотреть на наш поединок? — Нет, сынок, — примирительно ответила старшая кадина* (прим. автора: старшая жена султана), погладив сына по плечам и вдохновлённо рассмотрев своего львёнка. Сейчас ей необходимо было действовать хитрее. — Но если ты придёшь и всё мне подробно расскажешь, я буду очень рада. А так у меня есть неотложные дела. — Конечно, мама, как скажете, — Мустафа поцеловал руку маме, отчего та рассмеялась, и убежал с двумя наложницами в сторону сада.

* * * * *

— Я очень рада за тебя, мой лев, — уверенно скрывала своё хмурое настроение Валиде Султан, нервно теребя пальцами кольца. Настолько воодушевлённого сына она уже давно не видела. Сулейман буквально светился от счастья. — Это имя, что дал ей мой друг Николас, очень ей подходит, Валиде. Хюррем... вечно смеющаяся... воистину она как солнце! Айше Хафса просто кивнула. Сулейман посмотрел на скудную реакцию матери и быстро сел рядом, приобняв её за уставшие плечи. — Валиде, порадуйтесь за меня! Скоро у вас появится ещё один внук или внучка! — Ты целенаправленно решил обременить славянку своим ребёнком? — с интересом спросила Хафса, повернув голову к сыну. Тот немного удивился. — Само собой, а как иначе? Мустафа — частичка моей души, но сердце моё желает увидеть пять или шесть львят подле меня. Это будет главная опора в будущем. — Не забывай о традициях, мой лев. Не забывай своего отца. Не забывай о... семейном проклятии. Сулейман вмиг побелел и резко поднялся с места. — Валиде, как вы можете так говорить? — Сулейман! — наконец с гневом в голосе высказала она. — Буду говорить прямо: эта славянка слишком наивна. Если у тебя в отношении её серьёзные намерения, то имей в виду: в случае, если у тебя начнётся внезапный приступ... — Валиде! — потёр виски падишах, успокаивая самого себя. Мать коснулась плеч сына дрожащими руками. — Валиде, не надо. Ненавижу жалость. — Я не жалею тебя, а призываю к здравомыслию. Махидевран связывает с тобой большая любовь, хотя даже она старательно отгоняет от себя мысли о родовой порче. Представь, каково ей. Молится Аллаху, чтобы Мустафу... — Я всё это знаю, — он положил руки матери на кисти и убрал их с плеч, заведя свои за спину и возвращая спокойный вид. — Раз так, то оставь эту девушку в покое. Дай Аллах, родит дочку. Тогда и ты получишь луноликую девочку, как мечтал, и проклятие её не коснётся. Да и ты сможешь меньше времени быть с ней. — Думаю, она не поймёт этого намерения. — Я не дам ей скучать, — с искренней улыбкой успокоила султана Айше Хафса. — Предрешена судьбе несчастной Гюльфем... — она помолчала и закончила свою мысль, сев на диван: — Как бы то ни было, я думаю, мы пришли к согласию. Сулейман хорошо понимал ситуацию, но, признаться, был очарован славянской красавицей и не желал оставлять её. Она в действительности владела какими-то чарами невинности и чувственности, которых ранее он не замечал в других наложницах на ночь. Даже тех, которые вызывали в нём бурю эмоций... и доводили до греха проклятия. Молчание прервал стук в двери. Зашёл Сюмбюль-ага. Бледный, чуть подрагивающий, напуганный. Увидев Повелителя около Валиде Султан, он покраснел, позеленел, затем стал белым, как мрамор. Неуверенно поклонившись, боясь встретиться глазами с представителями Династии, кизляр-ага нервно начал дрожащим голосом: — Валиде Султан... Повелитель... — Что с тобой, Сюмбюль? — недовольно подняла вверх бровь Айше Хафса. — Дьявола, что ли, увидел? — Госпожа моя... — на верном Сюмбюле никогда не видели такого выражения лица. Он был смертельно напуган. — Сюмбюль, не томи, — теперь уже и доселе не обративший внимания на вошедшего слугу Сулейман подал раздражённый голос. В голове Сюмбюля вертелись тысячи мыслей, которые, если их озвучить, могли действительно перевернуть дворец вверх дном. — Я узнал нечто о Николасе-эфенди, Валиде... Волна холода опустилась на верящую в знаки пожилую женщину, увидевшую за свою жизнь столько, что хватило бы на вечное молчание. Хафса ощутила, как похолодели конечности, в голове замелькали разные вариации того, что сейчас скажет кизляр-ага, и одно было хуже другого. Сулейман же вновь опустился близ матери на диван и рукой подал знак говорить. Сюмбюль ещё раз глубоко вздохнул, протолкнул мешавший в горле комок и осторожными шагами подошёл к чете Османов, что-то доставая из кармана. Маленькая записка и флакончик. Две находки перекочевали в руки матери и сына, которые с интересом начали рассматривать данное. В сосуде, что держал падишах, ещё бултыхало немного серо-бурой жидкости. Хафса же читала записку. Всего лишь одно предложение, которое заставило её побелеть хуже Сюмбюля и без чувств упасть в руки сына. — Валиде! Валиде! О Всевышний! Позовите лекаря! Сюмбюль, дрожащий, как осенний лист, трижды поклонившись, понёсся в сторону выхода из покоев, как его окликнул хрипный голос Айше Хафсы. Та приподнялась, держась за голову одной рукой и стирая несколько проронённых слёз другой. — Что там такое, Валиде? — Они знают... о Аллах! Они знают! — Что знают? — Кемар Ромиш, дядя Исмаила... — только сказав эти два имени как что-то в наивысшей степени мерзкое, Валиде скривилась и продолжила: — Они переписываются с Николасом, братом твоего друга Ибрагима! Сулейман оскалился и донельзя сильно нахмурился. Волна ярости поднялась изнутри и едва не достигла пика. — Еретик, отступник! Именем Аллаха, я убью его, Валиде! — Остановись, сынок! — схватила за руку подскочившего с места сына она. — Не вздумай! Будь мудрее! — Быть мудрее?! — яростно зашипел Сулейман, вцепившись в руку матери. — Как быть мудрее к Ромишу — убийце моего отца?! Несколько слов, тихо сказанных Хафсой на ухо Сулейману, дабы пронырливый и остроязычный Сюмбюль не вздумал разболтать об этом, урезонили вспыхнувшего, словно пламя, падишаха. Тот опустился на место, глубоко вздохнул и погладил руку матери. — Я вас понял, Валиде. Вы совершенно правы. Хафса поспешила уточнить последнюю деталь, быстро повернувшись к вездесущему слуге. — Что в сосуде, Сюмбюль? — Вчера... — осторожно начал ещё не пришедший в себя после увиденного кизляр-ага. — Вчера я видел, как слуга Николаса-эфенди подлил вам это в вечерний чай, мой Повелитель... — Это яд?! О Аллах! — вновь схватилась за сердце мать султана. Сюмбюль поспешил успокоить её. — Нет, госпожа, нет! Это обыкновенный опиат, приготовленный городским лекарем. — Опиат?.. Опиат... — Сулейман вновь нахмурился и опустил взгляд в пол, с ужасом осознавая то, что должно было остаться в секрете до последнего. — Так вот почему я ничего не помню... — Что? Что ты не помнишь? — нервно спросила Хафса, обеспокоенно поглядывая на сцепившего от ярости зубы Сулеймана. — Он провёл меня, дьявол! Валиде, зачатия не произошло! Опиат подействовал как раз тогда, когда я... собирался. Холодная волна осознания, наконец, дошла и до матери султана. Присутствующие замерли. В таких случаях говорят только одно. Игра началась.