Две стороны одного ада

Иллюстрации к сценам на паблике в спойлерах. + видеосцена с разговором Ибрагима и Хюррем + видеосцена с разговором Хатидже и Ибрагима: http://vk.com/topic-41095995_28826842

* * * * *

Стамбул поразил внезапный холод; зима начала бороться за свои права, насылая на людей пронизывающие ветры и непрекращающиеся дожди. Сулейман любил именно это время года. Оно помогало ему мыслить здраво и ясно — ведь, как известно, ледяной ветер, обдувая лицо, освежает сознание. Айше Хафса обеспокоенно наблюдала за тем, как сын, беспрестанно глядя на горизонт, покачивается из стороны в сторону. Подойдя к нему, она опустила руку на плечо молодому падишаху и задала самый логичный вопрос: — Лев мой, всё хорошо? — Да, Валиде, нет нужны беспокоиться, — сказал султан в ответ, убирая руку матери с плеча. Врать он всегда умел хорошо — особенно, когда дело касалось самочувствия. — Прошло две недели, от тебя ничего не слышно. Эта рабыня заперта в своих покоях, Ибрагим с Николасом покинули столицу по твоему приказу, что всё это значит? Сулейман нахмурился, едва заметные морщины на его молодом и красивом лице стали глубже, когда он погладил короткую бороду и посмотрел на султаншу. — Похоже, мне не следовало делать последнего, Валиде. Последние четырнадцать ночей мне не спится из-за узнанного. У меня болит голова. Она крепко сжала его руку, чуть вздрогнув от холода. Бедный Сулейман, сколько всего навалилось на его молодую голову из-за родовой порчи. — Это из-за Ромиша? — Хафса хмуро опустила взгляд на перстень сына, переданного ему от покойного Селима. — Николас Костаки — предатель, Валиде. Шпион. Шпион, состоящий в родственной связи с Ибрагимом, урождённым Теодорисом Костаки, старшим наследником своего дряхлого отца-еретика. — В письме не было ничего компрометирующего, сынок. Я не думаю, что они сейчас могут что-либо сделать. — Персы — твари осторожные и предприимчивые. Как бы то ни было, мне не ведомо, что у них на уме. Пока я не хочу делать первым резкий шаг. Валиде с чувством погладила сына по щеке, поблагодарив Аллаха за его благоразумие. Казалось бы, чего сложного: не мудрствуя лукаво, отдать приказ о тайной казни братьев и навсегда закрыть эту книгу. Эту дьявольскую книгу, которую в отчаянии ищут персы в столице. Но не всё так просто. Персы тут же начнут действовать в качестве мести за своего человека. Если уж с Николасом общается сам Ромиш, дядя шахиншаха Исмаила, то можно догадаться, в каких паутинах находится сам младший близнец. — Тогда что у тебя на уме, сынок? — наконец произнесла Айше Хафса после длинного молчания. Сулейман приподнял уголок губ. — Николас Костаки объявил мне войну, Валиде. Он ждёт от меня решительных действий, но не получит их. Пусть знает, что защита — лучшее нападение... — здесь он замолчал, ещё самодовольнее улыбнулся и посмотрел матери в глаза. — Заприте славянку, поставьте стражников, не выпускайте её за пределы комнаты. Братья не должны получить ключ к письму старика Манолиса. — Что в этом письме, сынок? — Хафса знала, что ищет Николас, но такой интерес к почеркушкам предателя Османов Манолиса не давала ей покоя. — То, что расскажет Ибрагиму нелицеприятные вещи и поможет найти "Предание". Валиде в ужасе приложила ладонь к губам и еле слышно помянула Аллаха. Нет, этому нельзя было случиться. Никоим образом. Страна перевернётся! Айше Хафса ещё раз нервно огляделась по сторонам, кивнула и проговорила на выходе с закрытыми глазами: — Я всё сделаю, мой лев. Хюррем-хатун не покинет свою комнату. — Есть ещё кое-что, Валиде, — Сулейман медленно отошёл от матери, подошёл к столу и взял в руки стоявшую на нём шкатулку. Осторожно приоткрыл крышку и показал матери пустующее место перстня Великого Визиря. — Что это значит? — спросила Айше Хафса, с сомнением поглядывая то на шкатулку, то на сына.— То, что я отправил Ибрагима на дипмиссию в дальний санджак ровно на две недели не просто так. Именно четырнадцать дней прошло с момента отставки Мустафы Паши. Я отправил Ибрагиму письмо с приказанием вернуться в столицу в качестве нового Визир-и-Азама. — Зачем тебе понадобилось так возвышать его? — голова Валиде внезапно закружилась, к горлу подступила тошнота. Всё-таки логику сына ей всё ещё было трудно порой понять. — Действительно, зачем? — риторически вопросил у неба Сулейман, закрывая шкатулку и принявшись увлечённо её рассматривать. — Дело в том, что в Ибрагиме, урождённом Теодорисом Костаки, уже так или иначе привита верность нашей Династии — учитывая то, сколько для него мы сделали. Поэтому и Николас не спешит, судя по всему, ему открывать все карты. — Ты спланировал всё весьма тщательно, сынок, — заметила Айше Хафса. — Однако... если что-то и может помешать мне сейчас — это славянская рабыня и упорство младшего близнеца их семейки, — падишах покосился на входные двери в покои, находясь с матерью на балконе, будто услышав странный шорох. Валиде молча согласилась, не став расспрашивать и далее. Её сын всегда отличался острым умом, даже несмотря на порой необузданные чувства, несущие за собой смерти близких людей. Тоскливо поцеловав сына в лоб, она покинула покои, подозрительно покосившись на мелькнувший за углом в коридоре кусочек фиолетовой ткани.

* * * * *

Хюррем сумела услышать каждое слово. Сулейман поступил достаточно опрометчиво, предупредив охрану, чтобы та могла впускать её в его покои без разрешения. Так она оказалась за ширмой, сумевшей скрыть её в акт этого шпионажа. Услышанное повергло славянку в шок: Николас — шпион? Ибрагим может что-то узнать? Что именно? Какая тайна? Догадки одна за одной копились в её голове, преобразовываясь в кусочки мозаики, медленно расставлявшиеся по местам у неё в голове. Так или иначе, она сможет с этим справиться. Хюррем, урождённая Александрой Лисовской, была девушкой умной. Очень умной для своего возраста. И сейчас, в этом дворце, полном интриг и ужасных секретов, она чувствовала, как стареет и мудреет. Но если мудрела она с каждой тайной на год, то старела — лет на пять. Глядя в непроницаемые, казалось бы, глаза Ибрагима, когда тот смотрел на неё, она видела, несмотря на всё, в нём огонь. Огонь презрения или вожделения — кто знает. Он был зол на неё, возможно, ненавидел. Но она должна была его увидеть, скорее рассказать о том, что слышала. Говорят, что любовь толкает человека на безумные поступки. И да, в этом кровавом дворце она была готова на всё, даже на то, чтобы её заперли, лишь бы помочь тому, кому она отдала своё сердце — пусть и не совсем по своей воле. Она знала, что он приехал. Приехал и вот-вот собирался пойти поприветствовать падишаха. Нужно было спешить, пока Валиде Султан не спохватилась. Словно подгоняемая силами ада, Хюррем без стука влетела в покои новоиспечённого Визирь-и-Азама, застав его читающим какое-то письмо. Услышав вторжение, Ибрагим резко обернулся и увидел её — запыхавшуюся, испуганную, с горящими глазами. От неожиданности выпустив письмо из рук, он слегка дрожащим голосом произнёс её имя: — Хюррем-хатун?.. Вот так, без своего излюбленного прозвища "паллаки", "голубятница" или чего ещё обидного. Он смотрел на неё с нескрываемым интересом, облачённый в дорогие, позолоченные одежды Великого Визиря. На секунду Хюррем забыла, зачем пришла, затем взяла себя в руки, проглотила комок в горле и начала: — Я слышала о твоём назначении Повелителем. Волна разочарования прошлась по телу Ибрагима, оставляя неприятные мурашки. Значит, она пришла только поэтому? Потому что на его плечи взвалилась такая ответственность? Он мог поклясться, что она пришла, вопреки гордости, умолять его сжалиться над ней. Ведь, как бы то ни было, а он запомнил те её надменные слова: "Не вини себя в последствиях..." Она и не знала, что он уже и без того винил себя в каждой минуте их ссор. Впрочем, Паргалы загнал это чувство совести поглубже в себя. Нацепив хладнокровное лицо, он ядовито процедил сквозь зубы: — Можно подумать, тебя это когда-либо волновало. Что изменилось? — сардонически добавил он, ничуть не улыбаясь. Да, Ибрагим, ты играешь в грязную игру, пытаясь, словно женщина, надавить на отсутствие внимания. — Я ношу его сына. Удар. Удар словно молния в спину, в сердце, в душу, в самые её уголки. Сын?.. Как, если прошло всего лишь две недели? Он и не знал, как Хюррем ругала себя в следующее же мгновение за то, что сделала Ибрагима первым, кто узнал её секрет. Секрет... Да, она действительно была беременна. И только сегодня об этом узнала. Малыш — кровь от крови её и Ибрагима. Плоть от плоти их. Это было бы счастливым событием, если б не было таким печальным. Ибрагим незаметно сцепил руки за спиной так сильно, что побелели костяшки пальцев, а зубы едва не скрежетали. Предательница. Тем не менее, она продолжала всё тем же дрожащим, неуверенным голосом: — И в этот раз ситуация страшнее. Он узнал о вашей переписке с персами. Что теперь будет? — под конец едва слышно спросила она, с надеждой глядя на любимого человека. Который всё так же со злобой и ледяным безразличием сжигал её взглядом. Приподняв подбородок, всем своим видом показывая своё превосходство, он нахмурился ещё сильнее: — Ты сиди в своих покоях и не высовывайся. Неужели ему настолько безразлична её судьба? Неужели все те моменты их близости были такими лживыми? Ибрагим метался от демонстрации таинственной истомы, что поражала его в самое сердце при виде её, до вот такого равнодушия. Она облизнула губы, очень сильно и очевидно нервничая. Оглядевшись и забеспокоившись, что сейчас придут евнухи Валиде Султан и заберут её, она поторопилась образумить Визиря. — Если хоть что-нибудь вскроется, если хоть одна зацепка будет в его руках... "...то что, Хюррем? Это причинит тебе боль?" Затянулось молчание. Он жестоко избивал себя изнутри, стараясь урезонить желание порывисто заключить её в объятия и больше не отпускать, наплевав на всё. Внезапно она упала на колени, отчего он едва не потерял своё самообладание, оттачиваемое все эти четырнадцать ночей томления по ней. Сцепив зубы, он приоткрыл рот, на лице промелькнула боль. — Пострадаем и мы с ребёнком. Какое-то странное чувство, не похожее ни на что, испытываемое Ибрагимом рядом с Хюррем, принялось больно колоть его в сердце. Её слова, сказанные с такой мучительной грустью в глазах и с такой же нежной надеждой, задели его за живое. Словно бы этот ребёнок не был символом её предательства. А она в этот момент боролась с тем, чтобы не рассказать ему всё. Всё, что от него скрывали они с Николасом. То, что эта жизнь, что только-только зародилась в ней, принадлежала и ему. Она тяжело задышала, смотря на него снизу вверх. — Прошу тебя, не отворачивайся от меня. Теодорис, держи себя в руках. Держи себя в руках!.. Тут в его память врезалась картина её горделивого ухода. Эта самая высокомерная фраза "Не вини себя в последствиях" заставила его совершить ещё одну ошибку. Ужасную ошибку. Он растянул саркастическую улыбку и самодовольно покачал головой, брезгливо дёрнув рукой в её сторону, словно отмахиваясь. — Много берёшь на себя. — Я знаю, что тебя гнетёт, — уверенно перешла в наступление она. Их зрительный контакт сказал всё за себя. Она поняла, что он был смертельно обижен на неё из-за той самой сказанной фразы. Она сжала зубы и тихо прошептала: — Прости меня. — Ничто, связанное с тобой, не гнетёт меня, Хюррем-хатун. Её глаза на секунду сверкнули. Тем временем он старался остановить себя, но гордыня взяла верх. В очередной раз. — Для меня ты — никто, — его спокойный, надменный тон начал вызывать откровенное раздражение. Хюррем сжала губы в тонкую линию и принялась пристально всматриваться в его глаза. Он не шевелился, она не дышала. То была очередная безмолвная борьба между льдом и пламенем. Она всё всматривалась и словно в каком-то бреду, словно в дымке погрузилась в его сознание, ощутив всем своим существом колющую боль, что он испытывал в тот момент. Вокруг них всё поплыло, а перед глазами славянки возник мутный образ: тёмный коридор, она со счастливой улыбкой и какой-то евнух, с которым она делится радостью. Осознание ледяной волной окатило её. — Вылезь из моей головы, Хюррем-хатун, — угрожающе прошипел визирь, схватив девушку за плечи и сильно, до синяков сжав их. — Так вот в чём дело? — она говорила с ним так, будто они оба поняли, что ей словно удалось прочесть его мысли. — Ты видел меня в ту ночь? Она действительно была близка к тому, чтобы рассказать ему всё, каждую деталь — лишь бы он открылся ей. Ибрагим сжал её плечи ещё сильнее, отчего рыжая поморщилась и едва опустила взгляд, как он вновь встряхнул её. — Смотри мне в глаза! — Так тебя так тревожат мои отношения с падишахом, Ибрагим? — с вызовом выкрикнула она ему в лицо, её глаза вспыхнули огнём. Ей каким-то образом удалось не только прочесть его мысли, но и перенять его настроение — тот всепоглощающий огонь, что разъедал его изнутри. — Нет! Ничуть! — перешёл на шипящий тон голоса он. Однако его мысли и взгляд сказали: "Да". Хюррем приподняла сжатые мужчиной руки и положила их ему на предплечья — так они держали друг друга. — Ибрагим, это не то, о чём ты подумал, — более спокойным голосом начала рыжая, но её перебил Ибрагим: — Молчи, рабыня... — Ибрагим, выслушай... — Молчи, ведьма! Последнее было чем-то из ряда вон выходящим — таким, что её сердце сжалось от обиды. Её иногда называли ведьмой в детстве из-за очень яркого цвета волос и громкого голоса, и это было до той степени обидно, что врезалось в память до сего дня. Руки Хюррем ослабли, глаза потухли, лицо приняло непроницаемый вид. От такой резкой перемены Ибрагим поёжился и сам потерял прежний настрой. До него внезапно дошли и её мысли. Нет, он не читал их — лишь догадался. И теперь он вновь почувствовал чёртов стыд. Через мгновение двери покоев Великого Визиря вновь распахнулись, и их взорам предстал Николас — злой и настроенный, очевидно, не на добрый разговор. Подойдя к рыжеволосой славянке, он одним движением поднял её на ноги. — Уходи, Хюррем, — только и сказал он на повышенном тоне. Эти слова были выжжены в и без того накалённом до предела воздухе. Достигнув апогеи своего терпения, Ибрагим растянул злобную ухмылку и низким, угрожающим шёпотом съязвил: — Чуть что — сразу за спинку моего брата, паллаки? Николас, не меняясь в лице, подхватил замеревшую на месте от ужаса Хюррем и, выставив её за дверь со словами "Иди к себе", закрыл дверь на ключ. Подойдя к брату, он схватил его за грудки кафтана и глухо зашипел: — Ты осознаёшь, что творишь, Теодорис? — он говорил медленно, намеренно растягивая слова. — Как далеко ты собрался зайти? Сколько ещё ты собираешься издеваться над ней? — А тебе что? — в ответ выплюнул Ибрагим, тоже схватив младшего брата за воротник одеяния. — Ты ничего не знаешь ни о том, что происходит, ни о том, что я чувствую! — Как у тебя только совести хватает строить из себя жертву, мерзавец? — ещё сильнее понизил голос Николас. Его глаза беспощадно ругали брата своим презрительным блеском. — Ты доводишь бедную девушку до слёз, играешь с её чувствами — даже меня уже тошнит от перемен в твоём настроении! — Какими, к дьяволу, чувствами?! — у Ибрагима заканчивалось терпение, язык окончательно освободился от оков здравомыслия. Он с силой дёрнулся и освободился от хватки брата. — Знаешь, что заставляет меня издеваться над ней? Уголок губ Николаса чуть дёрнулся, словно бы он этого и ждал. Не изменившись в лице, он замолчал, вызывающе приподняв подбородок. — Её чертово безразличие ко мне! Это сводит меня с ума каждый день, когда я думаю об этом! — он угрожающе близко приблизился к лицу брата. — Осознание того, что она ненавидит меня настолько сильно, насколько я люблю её. Николас едва кивнул головой, опустив взгляд, показывая, будто полностью понимает его. Пять секунд такой позиции возымели нужный эффект: Ибрагим потерял бдительность; Николас в долю секунды точным ударом повалил брата на пол и с силой дал ему по лицу. Этого было достаточно. Отряхнув руки и поправив кафтан, младший Костаки окинул шокированного брата хмурым взглядом и процедил: — Ты ещё слишком мал, чтобы рассуждать о любви, — сказанная фраза резанула старшего близнеца в самое сердце. Николас говорил с таким нескрываемым презрением, что его лицо откровенно кривилось при виде брата. — Османы сделали из тебя тряпку, Теодорис. Только женщина может рассуждать так, как ты сейчас. — Я — твой старший брат! — внезапно в сердцах зарычал Ибрагим, приподнявшись с ковра. — Тебе никто не давал права воспитывать меня! Николас в который раз схватил близнеца за грудки. — Единственный человек в этом мире, который ещё может помочь тебе — это я. То, что я младше тебя, поверь мне, — недоразумение. Ума у тебя как у ракушки, клянусь Аллахом. Я не собираюсь тебя перевоспитывать, Теодорис. Я лишь собираюсь объяснить тебе, чего ты добьёшься таким поведением. Ибрагим, не сильно отдавая себе в этом отчёт, принялся внимательно слушать близнеца. Тот отпустил старшего и поднялся с места во весь рост, презрительно осмотрев Ибрагима. — Сулейман не остановится, Ибрагим. Он перехватил одну очень опасную записку. Очень. — И что? — Александра... Хюррем, — исправился Николас, — она в огромной опасности. Сулейман догадался обо всём. А если и не до конца, то всё, что нужно, додумал. Сейчас Хюррем — щит для него. Держа её рядом, соблазняя её, он защищает и себя, и свою тайну, не говоря уж о том, что препятствует нашим действиям. Теодорис, — Николас положил руку брату на плечо, нагнувшись, — мы должны вырвать её из его дьявольских рук. Султан Сулейман — потомственный дьявол. Ибрагим не знал, что сказать. Из коротких рассказов брата он мало что понимал. Им двигала страсть к одной женщине, преданность султанской семье, жажда власти и несметное количество сомнений в сердце. Он принадлежал другому миру, другому народу — судя по тому, что туманно рассказывал Николас. И вот теперь, когда человек из этого самого мира внезапно явился к нему, изнутри держа крепкую нить ненависти к падишаху и большой план в голове, можно представить смятение Ибрагима. — Помирись с ней, Теодорис, — продолжал Николас. — Приласкай её, открой ей сердце, не отталкивай свои чувства. В противном случае, все полетит прахом. — Что полетит прахом, брат? — с издёвкой рыкнул старший. — Что?! Ты даже толком не можешь объяснить такой свой интерес к Хюррем. Не говоря уж о том, что, мне кажется, ты к ней сам неравнодушен. — Следи за тем, что говоришь, Теодорис, — Николас предупреждающе покачал пальцем. — Не тебе говорить о моей личной жизни. — Получается, что на тебе стоит табу, а с моей жизнью ты вправе делать всё, что тебе вздумается? Откуда в тебе столько высокомерия? — Это не высокомерие. Это надежда. Надежда на то, что ты когда-нибудь повзрослеешь и перестанешь отравлять близким жизнь. Ты — большой и очень глупый ребёнок. Ибрагим мог бы признаться себе в данный момент только в одном: Николас везде и всегда был прав. Но он не смог бы об этом сказать вслух. Из-за ревности. Ужасной ревности. У Паргалы была черта, которая действительно мешала ему нормально существовать — отсутствие понимания границ дозволенного. — Я ребёнок? — Именно так. Я тебе слово — ты мне тысячу в ответ, это смотрится смешно со стороны. Ты не видишь ничего перед собой, любая эмоция закрывает тебе глаза. Ты влюбился и потерял голову, Ибрагим. Но потерял — не в лучшем смысле. Каждое слово младшего брата резало по существу настолько, что Ибрагим не мог найти в себе силы и дальше препираться. Его молчание стало символом покорности перед братскими словами. Довольно отнекиваться, Паргалы Ибрагим, признайся: ты влюбился в Хюррем. И тут же потерял её. — Что я могу сделать? Теперь я — Визир-и-Азам этого государства, Хюррем — наложница султана... от меня больше ничего не зависит, нас разъединила судьба. Увидев, как поникли плечи брата, Николас тут же оживился и ободряюще схватил его за плечи, заставив посмотреть себе в глаза. — Тео, брат, ты всё можешь изменить. В твоём характере заложен огонь, в твоих глазах горит любовь к женщине. Любовь, которую можно заставить окрылять тебя, давать тебе силы. Ибрагим хмуро прикрыл глаза, смотря куда-то поверх брата. В его голове боролся вернейший султану человек и человек, видящий хитрость, нечестивость и зло, исходящее от своего господина. — Я хочу доверять тебе, Тео. В твоих руках власть изменить всё. Ты даже не можешь себе представить, настолько эта власть значима! — Николас отошёл от брата и подошёл к окну, оперевшись подбородком о костяшки пальцев. Он повернулся и ещё раз посмотрел на Ибрагима покровительствующим взглядом: — С этого момента помни, что ты — мой брат. Забудь о гордости, защищай Хюррем от султана. Особенно теперь, когда она беременна. — От султана. Николас тут же поёжился: он знал великую тайну об этой самой беременности. Однако... — Да, — только и сказал он, не желая затрагивать глубже эту тему с Ибрагимом, который вроде как освободился от бремени сомнений. Пока. Ещё с минуту они помолчали. — Что ты собираешься делать? — Пока буду осваиваться на посту Великого Визиря, — усмехнулся Ибрагим. Николас снова отвернулся к окну. — Ты действительно наивно думаешь, что это не часть игры? — О чём ты? — Сулейман. Он знает больше, чем нужно. Знает о моей переписке с персидским шахиншахом. Ибрагим проглотил комок в горле. Он всё никак не мог смириться с тем, что его брат оказался здесь как засланный шпион. — Более того, — продолжал Николас, — немного, немало: он знает о твоих вполне разумных сомнениях, твоих чувствах к Хюррем, ему всё это известно. Теперь, когда ему в руки попала нелицеприятная записка от одного страшного для него человека, наш государь отказывается казнить нас, предав это дело огласке. Напротив! Делает вид, что ничего не произошло и назначает тебя Визир-и-Азамом! — Чтобы приблизить меня к себе? — Именно! — взволнованно подытожил Николас. Подошёл к брату. — Он делает всё против наших ожиданий, он рушит мои планы, словно карточный домик. — Ты хотел, чтобы нас казнили? — Да! Точнее сказать, нужно было, чтобы он попался в капкан, чтобы поддался чувствам и раздул из этой самой "мушки" слона. Мы бы сумели выбраться, а когда народу стало бы известно о причине гонений за нами, мы бы открыли страшную тайну. Ибрагим, доселе внимательно слушавший, внезапно поднял голову. — Какую тайну? — Всё, что я тебе рассказывал про султана, — решил пойти на конечный откровенный разговор Костаки-младший, — включая нелицеприятные эпитеты про его "очевидный духовный недуг", про его дьявольскую сущность — всё то чистая правда, брат. Визиря словно молнией поразило. Персия, шпионы, тайна, Хюррем как пешка и щит в одном лице, желание брата защитить её в том числе и в корыстных помыслах... и слова о недуге султана. "Потомственный дьявол Сулейман". Только он хотел задать важный вопрос, как в дверь постучали. Без разрешения войти показался пронырливый чёрт Шахбаз. Почувствовав напряжение в воздухе, он примирительно откашлялся и обворожительно улыбнулся. — Моя жизнь в ваши руки, друзья мои, — рассмеялся он. Из близнецов улыбнулся только Николас, приветливо пригласив Хорвеша войти. Ибрагим хмуро кивнул. — У меня для тебя послание, Николас. — Любопытно. От кого же? — От твоего названного дяди, Кемера Ромиша. Глаза Николаса засияли, он мгновенно забыл обо всём плохом. Едва не выхватив небольшое, доставленное тайно письмо из рук Хорвеша, Николас отвернулся и погрузился в чтение. Пока он читал, Хорвеш перевёл своё внимание на стоявшего под видом грозовой тучи Ибрагима. — Нездоровится, Паша Хазретлери? Ибрагим смерил его долгим, холодным взглядом, затем внезапно расплылся в особой ухмылке. — Я молюсь о вашем здоровье каждую секунду, Хорвеш-эфенди, должно быть, поэтому мне так тошно. — Признаться, я до сей минуты поражался тому, как рыженькая красавица не попадает под мои чары, — при упоминании Хюррем Шахбаз специально сделал голосовое ударение, увидев, как загуляли желваки на скулах Ибрагима. — Но и от вас при этом бегает как от прокажённого. — И что? Узнали что-то новое? — сардонически спросил в ответ Ибрагим. Он до боли сжал кулаки. С момента, когда он признался себе в том, что любит эту рыжую колдунью, ему стало в сотню раз тяжелее, но и легче. Поскольку теперь он мог в открытую выказывать претензии тем, кто заговаривал о его женщине. "Моей женщине..." — Ибрагим попробовал на язык эту фразу и всеми фибрами прочувствовал, настолько тепло это звучит. — Как-нибудь вам расскажу, эфендим, — улыбнулся и отвернулся от визиря перс, словно показывая, что он выше споров с "большим ребёнком". Внимание двух мужчин переключилось на потерявшего хорошее настроение Нико. Он почесал бровь, затем покачал головой и повернулся к остальным. — Что там? — спросил Хорвеш. — Дядя пишет, что двух приближённых к Исмаилу убили. — Как так? — перс скривился от гнева. — Кто осмелился? — Судя по тому, что он пишет, дело в шпионах Сулеймана. Видимо, он показал нам, чтобы мы не слишком "дёргались". Чёртов прокажённый. Ибрагим решил вклиниться в разговор, дабы понять суть происходящего. Раз уж Нико решил начать доверять ему. — Что он пишет, брат? — визирь в нетерпении начал тарабанить пальцем по столу. Николас с едва заметной улыбкой развернул записку. Сказав короткое: "Вопросы — после письма", начал чтение вслух: "Мой дорогой Николас! Томлюсь в ожидании новостей вот уже сколько времени ты находишься в этой османской тюрьме. О них можешь не беспокоиться — я и мои верные львы охраняют их, словно бы они охраняли нашего государя. Исмаил также очень переживает и за тебя, и за Хорвеша. Клянусь Аллахом, я счастлив, что вы нашли общий язык! Однако не всё так радужно. Вчера ночью в мир иной отошли Мерзед и Дервиш, наши бравые воины, верой и правдой оберегавшие покой нашего шахиншаха. Этот сын дьявола, проклятый Сулейман лично отдал приказ убить их, я в этом не сомневаюсь. Прошу тебя, сынок, скорее расшифруйте письмо моего дражайшего друга Манолиса — без него не видать нам "Двух сторон одного ада", а с ней и спокойствия всего нашего народа! И не только нашего — даже османского. Молюсь за ваше с Хорвешем здоровье! Да пребудет Аллах с вами! Кемер Ромиш. Закончив чтение, Николас внимательно начал вглядываться в лицо брата. И не зря — настолько оно было красноречивым: Ибрагим нервно покусывал губу, смотрел то вниз, то вбок, что-то додумывая, что-то вспоминая, что-то прикидывая и смешивая всё это в одну картину. — Теперь я слушаю твои вопросы, Теодорис. Даже Хорвеш перевёл взгляд на Великого Визиря, которому придётся выслушать огромную историю. — Кто вы такие? — Ибрагим поднял глаза на брата и перса, медленно обходя их по кругу. — Николас, если ты сейчас же не объяснишь всё, клянусь, я закрою глаза на то, что мы одной крови, и заколю тебя прямо здесь. Переписка — одно дело, но прямая связь даже моего отца с шахиншахом Персии? Николас переглянулся с Хорвешем, словно спрашивая совета. Тот едва заметно сжал губы в сомневающейся гримасе, словно толком не зная, что делать — рассказать всё или ужать несколько подробностей до лучших дней. Николас взглядом показал, что начнёт первым. — Мы с Хорвешем Шахбазом прибыли из персидского дворца поодиночке, не ведая, что будем вместе следовать по пути выполнения доверенной нам миссии. У нас две цели: первая — найти одну невероятно важную книгу, которая в силах изменить судьбу каждого человека в этом мире; вторая — рассказать тебе о твоём предназначении. Ибрагим состроил такое лицо, будто сейчас горько рассмеётся от абсурдности того, что услышит. Увидев, что он сейчас взорвётся, продолжить решил Хорвеш. — Не буду ходить вокруг да около, друг мой, я сразу разберусь по понятиям, — тут он учтиво наклонил голову и вернул голосу холодную непроницаемость: — "Две стороны одного ада" — то, о чём говорил дядя Ромиш в письме, — не что иное как книга, иначе называющаяся "Предание о дьяволах Османах" — так она звучит с древнеперсидского. Это игра слов. То, что осталось прекрасной рыженькой перевести до конца и то, что, собственно, она тебе и хотела передать, если бы не твоя индюшья напыщенность. Хюррем — наш ключ к разгадке письма Манолиса. Манолис — преданный друг Кемера Ромиша, который, в свою очередь, является родным дядей по отцу шахиншаху Исмаилу. Они оба — авторы-составители "Предания". — Как мой отец оказался связанным с персами? — Он связан с ними уже давно, — вмешался в рассказ Николас. Он сел на диван и сцепил напряжённые руки. — С того момента, как на престол вступил Селим I в качестве правителя Османской Империи. Волна холода окатила Ибрагима. Столько режущей сердце правды были непомерны для одного него. — Манолис и София — давние друзья персидской правящей семьи, всего лишь живущие в Парге для неучастия в политических интригах. Лишь тогда, когда Селим решил провести набег на Грецию, тогда произошёл сдвиг всей истории. Когда тебя похитили османы, Манолис, София и я также попали в плен. Ромиш нас спас. Николас осторожно подошёл к поражённому в самое сердце брату. — Я до сих пор помню этот день, брат мой. Мы тогда были в палатке пленных. Я видел, как мою мать терзали эти твари, как хохотал над происходящим Селим, как рыдал мой отец... и в тот момент неверных порубил надвое дядя Ромиш. Он, словно ангел-спаситель, тайком вытащил нас и увёз в Тебриз. Там мы оказались в безопасности. Разве что... мою мать заразили чумой. Теодорис, — Николас схватил брата за руку и заставил ещё раз посмотреть на себя; Ибрагим вздрогнул: глаза брата увлажнились, — эти твари заразили её чумой! Она умерла на моих глазах, нас с отцом и дядей чудом уберегли от этого смертельного недуга. Голос Николаса охрип, он до боли сжал кафтан брата, однако решимость в его глазах не погасла: его глаза горели пламенем мести и горечью потерь. Хорвеш продолжил: — Тогда Манолис и Кемер решили, что сгорят в преисподней, но докажут миру, покажут истинное лицо Османской Династии. В "Двух сторонах одного ада", что они составляли больше десяти лет, собрано то, что разрушит честь и гордость Династии Османов навечно. Это письма, записки, заметки с султанскими печатями о заговорах, инцестах, убийствах, последние слова послов о странном поведении османского государя, допросы лекарей, тайные заключения старейшин — что в сумме дало невероятную картину: мужское проклятье их семьи, о котором лично писал прадед Сулеймана, убивший некогда множество жён гарема. — Это, чёрт подери, невозможно, — только и смог вымолвить Ибрагим, услышав всего несколько отрывков огромной истории. Он упал на подушки дивана, закрыл лицо ладонями и смахнул испарину со лба — настолько он был шокирован. Тем временем Николас решил сказать последнее: — В письме нашего отца описано расположение этой книги, которую он спрятал, когда убийцы султана Селима вторглись в дом, где находились Ромиш и Манолис. Нашему отцу удалось сбежать в провинцию Персии, где он зашифровал рассказ о "Предании" в письмо. После чего отправился путешествовать и спрятал книгу... больше его никто не видел. Ибрагим поднял голову, его глаза выдавали безумство, происходящее в голове. — То есть он умер не до того, как ты вернулся? — Нет, много-много раньше. Письмо отца я нашёл у женщины, в доме которой он дожил последние дни, — на последней фразе Николас запнулся. — Неизвестно, как он... умер. Паргалы снова затих. Хорвеш с некоторой жалостью наблюдал за тем, как младший брат пытается привести старшего в чувства. Внезапно что-то хлопнуло за дверью. Шахбаз по-орлиному насупился, вздрогнул и со скоростью ястреба вылетел из покоев в погоне за подслушивающим. Николас также поднялся, пытаясь прислушаться. Ибрагим же не менялся в лице: поник, упал духом, пытаясь переварить всё, что услышал. Это было больно. Нет, отвратительно... нет, дьявольски страшно. — Оставь меня одного, Нико. — Тео... — Оставь. Меня. Одного. На сей раз младший близнец решил не испытывать судьбу: в этот раз Ибрагим был действительно в мерзком расположении духа. Ему необходимо было время, чтобы прийти в себя и сопоставить буквы с цифрами. Воистину, рассказанное было очень сильным ударом для Ибрагима.

* * * * *

"В "Двух сторонах одного ада", что они составляли больше десяти лет, собрано то, что разрушит честь и гордость Династии Османов навечно. Это письма, записки, заметки с султанскими печатями о заговорах, инцестах, убийствах, последние слова послов о странном поведении османского государя, допросы лекарей, тайные заключения старейшин — что в сумме дало невероятную картину: мужское проклятье их семьи, о котором лично писал прадед Сулеймана, убивший некогда множество жён гарема..." Что всё это значит? — вот был единственный вопрос в голове Хатидже, когда она покинула своё убежище около кабинета Ибрагима близ покоев султана. Услышав громкое восклицание Хорвеша, Хатидже проиграла любопытству и устроилась около двери. Благо, стражи не было. Услышанное повергло её в шок. Какое проклятие? И причём здесь её семья? "Две стороны одного ада" — книга с секретами её семьи? Так она и простояла у двери, пока не увидела, как позади открылись покои брата. Ахнув от испуга, она тут же поспешила скрыться за углом, чтобы не вызвать никаких сомнительных мыслей со стороны падишаха. Однако, как решила она, состоится серьёзный разговор между ней и Шахбазом. В конце концов, он был в курсе всего происходящего. Она могла пойти и всё рассказать матери, ведь, так или иначе, а сказанное в кабинете Ибрагима было слабо похоже на слова верных султанской семье людей. Пара её слов — и их ждёт фалака. Но любопытство. Проклятое любопытство взяло верх над разумными мыслями и чувством безопасности, и она решила сначала поговорить с Хорвешем — ведь есть вероятность, что всё это недоразумение... или они обсуждали сплетни, кто знает... Махидевран вновь посетила её, уже более радостная, чем раньше. Оказывается, когда Хатидже услышала, как открываются двери султанских покоев, выходила оттуда Махидевран, а не Сулейман. По словам черкешенки, "султану надоела рыжая пташка, и он вернулся к истине". Хатидже со скучающим видом слушала занимательные истории Махидевран о том, как она любит султана и как он отвечает ей взаимностью. Весенняя роза всё-таки была скучна, как собеседник. Все её беседы сводились либо к любовным проблемам, либо к сплетням. Хатидже казалось, что она умрёт от нетерпения, ожидая ночи, чтобы в саду встретиться с Хорвешем. Язвительно подтвердив слова Хасеки Султан о том, что время позднее, она выпроводила Махидевран из покоев и вышла на балкон. Отсюда она могла хорошо видеть террасы покоев Великого Визиря и Хорвеша Шахбаза. Она много раз ловила себя на достаточно откровенных мыслях, касающихся Хорвеша Шахбаза. Он был ей противоположностью — смелый, острый на язык, живой, хитрый, не ведающий страха и границ поведения, знающий точно, как расположить к себе женщину. Ибрагим казался Хатидже больше близким другом, человеком, близким её душе, но не возлюбленным. Возможно, все её смелые действия касаемо их с Ибрагимом отношений были не чем иным, как обыкновенной детской ревностью. Ведь, как известно, дети не любят делить свою маму. Кажется, её чувства к нему были ближе к именно этому. Её взгляд зацепился за третий балкон, на который из её покоев был открыт прекрасный вид. Находящаяся чуть дальше балкона Ибрагима терраса Сулеймана. Напрягши зрение, она увидела, как её брат размеренным шагом подошёл к перилам и опёрся о них. Его задумчивый взгляд был направлен куда-то вдаль. Хатидже ощутила внезапную волну умиротворения и спокойствия — настолько часто она видела эту картину с самого детства и настолько уверенно она внушала покой, уносила все плохие мысли. Однако какая-то часть создания внезапно дала маленький колокольчик, что... не всё так было радужно. Но что же? Она начала с интересом копаться в памяти, чтобы понять причину такого маленького укола сомнений и страха. Она повернула голову назад и увидела силуэт. То была маленькая принцесса Хатидже. Пятнадцатилетняя она сидит на подушках и читает какой-то роман, привезённый из заграницы. Внезапно взгляд её юной копии цепляется за двери покоев. Ей кажется, будто кто-то сейчас зайдёт. Воспоминания нахлынули на настоящую Хатидже с невероятной силой. Это был тот самый давно забытый вечер, когда она пробралась в покои своего старшего брата, когда он принимал свою первую наложницу. Юная султанша быстро спряталась за ширмой так, чтобы не было видно даже её силуэта и притаилась. Наблюдать за щекотливой сценой ей было стыдно, однако убежать сейчас грозило бы ей позором со стороны своей семьи. Вот Сулеймана готовят к встрече с наложницей... вот очень красивая девушка опускается перед ним на колени, трепетно целуя подол. Юная Хатидже опускается на колени и закрывает глаза, прикрывая ладонями уши, чтобы ничего не видеть и не слышать. Краска залила её лицо. Какой же стыд! — Мой шехзаде... — с некоторым испугом глухо произносит наложница, после чего Хатидже вынуждена в ужасе разжать уши: она слышит неистовые крики наложницы. Треск, рвущаяся ткань, стоны и страшные, пронзительные крики. К горлу Хатидже подступает тошнота. Что Сулейман творит?! Принцесса не могла посмотреть туда: боялась закричать в голос. Однако по тому, что слышала, она представляла происходящее. Хатидже сжала зубы до невозможности, ногтями впилась в кожу плеч и зажмурилась так, что перед глазами поплыли неприятные круги. Из глаз султанши потекли слёзы с огромной силой — так, будто она все эти годы их сдерживала. Её охватил животный страх перед тем, что творит Сулейман. То, что она услышала у кабинета Ибрагима... — Хатидже, что с тобой?! — сквозь дымку услышала она нарастающей знакомый голос. — Лекари! Позовите лекарей! Сестра султана приоткрыла глаза, увидев перед собой испуганное лицо брата. Судя по всему, момент воспоминаний окончился и она вернулась в настоящее, не потеряв связь с прошлым. Она вспомнила. Она вспомнила ту мерзкую ночь. И вспомнила, как всё-таки, в конце концов, одним глазком взглянула на то, что сотворил Сулейман со своей первой наложницей. Которой была бедная Гюльбахар. И ещё она вспомнила, как побелела от дьявольского лица Сулеймана. Он был настолько доволен собой и происходящим, что едва не скалился. Ее хриплый шёпот-мольбу о помощи перебил ее же вопль ужаса, когда Сулейман в настоящем времени, параллельно с Сулейманом её воспоминаний, со всей силы вцепился в её предплечья, оставляя там кровоподтёки. — Хатидже! Хатидже! — Она всё брыкалась в его объятиях. — Хатидже! О Аллах, приди в себя, Хатидже! — Ты... — она запнулась, тяжело дыша, чувствуя, как вся ненависть, страх и погубленные нервы бурлят вместе в неузнаваемом пламени в ее душе. — Ты чудовище! Сулейман, казалось, ничего не понимал. Он нежнее обнял сестру, не обращая внимания на то, как больно она ударяла его. Внезапно сзади показались два лица: лекарша и Хорвеш Шахбаз. Последний с неприкрытым ужасом оглядел принцессу с ног до головы, глубоко и часто дыша от той картины, что открылась перед его глазами. Затем его взгляд стал жёстче, зрачки сузились, когда он с ненавистью посмотрел в глаза султана, который, в свою очередь, наконец, понял, чего так испугалась его сестра. Лекарь подошла к измученной султанше и быстро влила ей какое-то снадобье в рот, попросив султана чуть отодвинуть её голову назад, чтобы жидкость попала в желудок. Сулейман обернулся, его обеспокоенное состоянием сестры лицо скривилось при виде Шахбаза, но он быстро понял происходящее и успокоился. — Шахбаз, выйди. Твоя помощь не нужна. Хорвеш стиснул зубы от ненависти, но промолчал. — Как прикажете, Повелитель. Он ничего не мог для неё сделать в этот раз. Разве что... постараться как можно скорее выполнить свою миссию здесь. Когда Хатидже успокоилась и уснула, Сулейман позволил себе отойти от её кровати — доселе от крепко держал её за руку, поглаживая её в целях успокоения. Он отошёл к дверям балкона и глубоко вздохнул ночной воздух. Кто знает, что случилось бы, не увидь он рецидив у сестры. Он перевёл взгляд на покрытое испариной лицо Хатидже. Она всё помнила. Вернее сказать, вспомнила. Спустя столько времени вспомнила ту ночь, когда он впервые поддался бесу в своей душе. Он ненавидел это проклятье, но ничего не мог с ним поделать — оно было родовым, крепко вросшим в его корни и корни его будущих потомков. Поэтому Сулейман впервые искренне надеялся, что у рыжей наложницы родится девочка, которая избежит смертоносной болезни. Мустафа... его маленький львёнок, который в пятнадцать-шестнадцать лет впервые почувствует этой отвратительный недуг, это мерзкое желание убить женщину, осквернить её, заляпать, сделать свой и убить. Одному Аллаху известно, как он, Сулейман, страдал от порчи все свои годы жизни в Манисе или здесь, в Топкапы. Одному Аллаху известно, насколько сильно он благодарил свою мать, Хафсу Султан, за постоянную поддержку и хорошего друга его отца, лекаря Якуба-эфенди, за лечебные травы, за опиаты, за успокоительные. Его единственной женщиной в этой жизни, которая наутро словно забывала о том, что порой он творил с ней ночью, была Гюльбахар, его Весенняя Роза. Женщина, терпевшая все издевательства на протяжении всех этих мучительных лет. Которая наутро обо всём забывала. Начисто. — Повелитель... — глухо позвала Хатидже. Он мгновенно повернулся и в два шага оказался у её постели, взяв за руку. — Что случилось, брат? — Ты ничего не помнишь, Хатидже? — взволнованно спросил Сулейман, в душе надеясь на положительный ответ. Султанша едва заметно нахмурилась, словно стараясь вспомнить произошедшее часом-двумя ранее. Она отрицательно помотала головой, отчего он вздохнул с невероятным облегчением. — Видимо, вновь простуда, милая моя, — улыбнулся он. — Не сиди так долго на террасе, особенно ночью. — Ибрагим по вечерам играет на скрипке, — равнодушнее, чем хотелось бы Сулейману, сказала она, пытаясь подняться и оглядеться. — Я с детства люблю слушать его игру, ты же знаешь. — Знаю. Маленькая, приятная его разуму мысль поселилась в голове, с каждой минутой приобретая всё большие масштабы. Это была прекрасная идея... Сулейман заметил, как зрачки сестры расширились и заблестели, а на лице появился заметный румянец. Он с интересом начал наблюдать, как она принялась за принесённую слугами еду. Создалось чувство, будто она что-то хотела рассказать, но еле сдерживала себя. — Хатидже, душа моя, если тебе хочется чем-то поделиться со мной, ты беспрепятственно можешь начать прямо сейчас. Она вкрадчиво произнесла: — Это ещё всё неточно, брат. — Рассказывай, Хатидже, рассказывай. — Я слышала разговор Шахбаз-бея, Ибрагима Паши и его брата, Николаса. Интерес Сулеймана к беседе возрос до неба. Он удобнее устроился на кровати и немного нахмурился, приготовившись полностью воспринять информацию. Хатидже почти в цитатах рассказала обо всём, что услышала, с интересом добавляя, что ей неизвестно ничего о смысле их беседы. Однако, как она заметила, добавив про чувства Ибрагима к Хюррем, навряд ли это касалось государственной преданности. Когда султанша договорила последние слова о том, что поспешила скрыться, чтобы брат её не увидел близ покоев Ибрагима, она внезапно побледнела и принялась откашливаться. Сулейман взволнованно помог ей принять удобное положение и приказал принести воды. Когда Хатидже утолила жажду и успокоилась, то внезапно почувствовала мучительную усталость и изнеможение. Откинувшись на подушки и слабо попрощавшись с братом, она погрузилась в сон. — Видимо, успокоительное развязало ей язык, Валиде, — после краткого рассказа о произошедшем, Сулейман описал состояние Хатидже. — Надо что-то предпринять, сынок! — воскликнула в ужасе Хафса. — Мы не можем позволить, чтобы эти персидские крысы добрались до книги этого Манолиса, будь он проклят! Сулейман стоял в позе ледяной глыбы и с недовольством разглядывал покои сестры, будто выискивая ответ. Внезапно послышались звуки скрипки. Султан вышел на террасу и встал так, чтобы видеть Ибрагима, но чтобы он, в свою очередь, не видел его. — Так или иначе, это единственный способ. — О чём ты, сынок? — Валиде подошла к сыну. Он смерил её довольным взглядом триумфатора. — Поженим Хатидже и Ибрагима. — Что? — не поняла Хафса. — Ты совсем потерял разум, сынок? Выдать моего ангелочка за этого персидского выродка? Как ты можешь такое говорить? — Отчаянные времена требуют отчаянных жертв, мама, — загадочно ухмыльнулся падишах, положив руку на плечо женщины. — Как бы то ни было, но Ибрагим всё ещё находится в болоте больших сомнений. Если ещё сильнее связать его с прошлым... нашим прошлым, — уточнил он с нажимом, — то тогда Шахбаз и Костаки потеряют любые нити к книге Манолиса. Не говоря уж... что с русской рабыней? — Я её заперла, сынок, — равнодушно заверила она. — Она и шагу не ступит без моего ведома. — Хорошо. А сейчас, Валиде, я думаю, пора найти свидетелей для обряда никяха. Пусть церемония пройдёт тайно, сегодня ночью. — Как так? — вновь недоумевала Айше Хафса. — К чему секреты? Мы можем объявить о никяхе и начать полные приготовления, как и полагается. — Празднования будут потом, мама, — да такие, что грохот наших салютов будет слышен даже в Тебризском дворце, — Сулейман туманно усмехнулся. — Так мы без крови убьём двух зайцев, а Хюррем и Ибрагим, которые здесь являются орудием в руках обеих сторон, будут всецело под моим контролем. Валиде Султан ещё долго пыталась смериться с такими резкими и поспешными решениями сына, но в конце концов удовлетворительно кивнула и, погладив размеренно спящую дочь по голове и тихо попросив у неё прощения, вышла из покоев.

* * * * *

Что может почувствовать женщина, проснувшись утром в прекрасном настроении и услышав мрачное "Вас ждут на торжество в честь вашего никяха, султанша"? Тьма окутала ее полностью своими холодными объятиями, когда она услышала о том, что ночью её выдали замуж. И она едва не потеряла сознание от чувства нахлынувшего горя, когда услышала имя избранного. Казалось, прошли годы с тех пор, как она входила в сад, искоса глядя на человека, в которого была влюблена, в главного сокольничего брата. Но эти дни давно прошли. Когда её мать с фальшивой радостью поздравила её с замужеством и лично присутствовала при её одевании. В этот раз всё прошло не по традициям, без первой брачной ночи, без официального уведомления о планах по проведению свадебной церемонии... всё это было утеряно. И от этого становилось только больнее. Она знала, чей это гнусный и безжалостный план, теперь, после того, как действие успокоительного прошло, точно понимала, для чего этот никях придумали, — и от этого ей становилось так больно, словно в сердце всадили облитый кислотой кинжал. Она подавила вырывающийся из горла ужас, понимая, что теперь все её мечты о возможной жизни с другим мужчиной, которого она собиралась поднять до вершины визиря, разрушены. Но не сдержала слёз, когда в шкатулке на столе сквозь пелену слёз увидела скрепляющий их никях договор — пергамент с печатью султана и подписями свидетелей. Договор, который разрушил ей жизнь. В дверь постучали. Она даже не стала оборачиваться, зная, кто пришёл и зачем. — Султанша... — послышался неуверенный, сломленный голос позади неё. Ресницы дрогнули, и она повернулась к её новому мужу. Он стоял, ошарашенный, взволнованный, ещё не до конца понимающий происходящее. Лишь она, которая в голове соединила все кусочки загадки: то, что она подслушала и рассказала брату, заставило его принять меры и выдать её замуж за самого спорного человека в той не менее спорной компании. И это отныне давило ей на сердце мёртвым грузом жестокой правды. Бесстрастно глядя ему в глаза, Хатидже медленно подошла и встала так, чтобы их лица оказались на одном уровне. Проглотив комок в горле, она вздохнула и начала, вернув ему свой взгляд, погасший и оттого холодный. — Ты помнишь... — она запнулась, — как в детстве я мечтала выйти за тебя замуж? Он всё ещё был нахмурен, с беспокойством глядя на неё. Она уточнила: — Мы тогда жили в провинции. Хатидже услышала, как Ибрагим нервно сглотнул и сжал руки в кулаки, удерживая гнев. Кажется, он начинал медленно понимать происходящее. Она опустила голову, глядя на скрученный в руках договор. Её руки были настолько холодными, что, казалось, бумага не деформировалась от её невесомых, слабых прикосновений. — Это стало явью, — прошептала она так подавленно, что у него заболело сердце от жалости к ней. — Стало тогда, когда оборотилось страхом... — На последних словах он уже почти не слышал её. Сощурив глаза и неуверенно открыв рот, чтобы выпустить на волю десятки вопросов, он взял себя в руки, помялся и хмуро спросил, всё ещё держа гнев от понимания в себе: — Как такое могло случиться?.. Чей это приказ? Она подняла голову и со слабой усмешкой в голосе вкрадчиво поинтересовалась: — Неужели не ясно? Холодная волна осознания окончательно накрыла его с головой. По её глазам, которые больше не блестели тем детским огоньком, он понял, что она подслушала их разговор, рассказала султану — и теперь они оба стали жертвой его гнева. Он всё понял: и мотивы, и ожидания Повелителя. Они оба смотрели друг на друга так, как никогда не смотрели: было недоверие, некоторая жалость, хмурое осознание ситуации и обвинение. Да, они винили друг друга, пусть и в открытую этого так и не сказали. Хатидже раскрыла пергамент и принялась в могильной тишине бегать глазами по строчкам. Паргалы принялся склеивать всё, что понимал, в одну картину, старательно придумывая план, бегая из стороны в сторону глазами. Нет, он не мог попросить у неё так много — закрывать глаза на всё, что он будет делать, не вмешиваться в его жизнь... нет, это было слишком омерзительно и неправильно с его стороны. В конце концов, Хатидже пострадала не меньше его. Если не больше. Ведь, как бы то ни было, а ему в руки султан давал власть, огромную власть, мало того, что сделав Визир-и-Азамом, так ещё и женив на своей сестре. Это было огромной провокацией, тремя тузами в его руках... и одновременно огромным вызовом, шантажом, игрой не на жизнь, а на смерть. — Хатидже... — неуверенно начал он, как его перебила султанша, выдвинув вперёд руку с договором. — Я хочу, чтобы ты сжёг этот договор, Ибрагим, — твёрдо сказала она, хотя в её глазах мелькало глубоко засевшее сомнение. Камень с его сердца спал — она сама предлагала разорвать этот брак, но... что насчёт реакции Повелителя? Он заметно удивился, не понимая такого необоснованного решения с её стороны. — Я не хочу быть твоей женой, — она чеканила каждое слово сквозь зубы. — Я скажу три слова, и брак останется позади. Мне известно о твоих чувствах к этой рабыне. Он едва не закричал от гнева. Все знали о его чувствах, кроме неё! Он обвёл глазами Хатидже, её руку с договором и вновь вернулся к её глазам. Она кивнула, словно подталкивая к этому решению. — Теперь это война. В которой я не хочу быть твоим козырем. Чёрт. Всё-таки она неправильно поняла происходящее, причислив его к прихвостням братца и этого перса. Он уже хотел развеять все её сомнения, объяснить всё, что она услышала, но... рисковал всё разрушить, всё вывернуть наизнанку. — Не надейся. Он заметил, как дрожали её зубы, её лицо, её губы. Как она сказала и пожалела о своих словах. Возможно, она и сама понимала, что говорит в сердцах и неверные слова, однако знала, что не может иначе разрушить этот брак. Они оба понимали сложившуюся ситуацию: им не суждено было смириться с судьбой; ей не хотелось участвовать в противостоянии двух сторон; ему не хотелось впутывать её — однако всё равно так получилось, что они стали связующим звеном, которому в руки дали их судьбу с вызовом, дескать, смогут они найти решение или же сдадутся без боя. — Я не могу, Хатидже. — Услышав его слова, она нахмурилась и вздрогнула. Напущенное самообладание испарилось, и она схватила его за руку, когда он хотел уже покинуть её комнату. — Ибрагим! — взывала к нему она, сильнее стиснув ткань его кафтана. — Я не желаю участвовать в том, что происходит! — Таким образом ты окажешься ближе к Хорвешу Шахбазу. На самом деле он сказал первое, что пришло на ум в данной ситуации, что могло повлиять на неё. И верно: Хатидже застыла, словно её облили водой. — Думай, что говоришь, — процедила она шипящим голосом. — Как ты смеешь говорить такое! — Это не секрет ни для меня, ни для тебя, — он поднял брови, — разве можно сказать, глядя в глаза, что твоё неравнодушие к нему — не что иное как обман и клевета? Она не могла такого сказать, давно признав себя проигравшей в битве со своим сердцем. — Это не любовь, — она отпустила его руку. — Лишь увлечение. К тому же, никакого отношения к нашему браку он не имеет. — Зато имеет полное отношение к тому, чего ты так хочешь избежать. — О чём ты? — Ты ведь слышала наш разговор тогда, не так ли? Ты была той, кого потом Хорвеш искал по всему дворцу как шпиона? Она хмуро сдвинула брови и сжала губы в тонкую линию, отвернувшись. Бросив договор в шкатулку, она произнесла: — Меня мало волнует, в чём был смысл ваших предательских слов. Этим делу не поможешь, я и не собираюсь. Мне нужен развод, чтобы... — Хатидже, — с нажимом надавил он, подойдя к ней вплотную, — рассказав обо всём султану, ты уже втянула себя в это самое болото. Зачем тебе развод? Чтобы утешить своё ущемлённое чувство свободы? — он бил по больному месту и ненавидел себя за это. Как и свой порок сейчас — отсутствие понимания границ дозволенного. Она дала ему звонкую пощёчину. — Замолчи, Ибрагим. Иначе пары моих слов хватит, чтобы тебя отправили на фалаку. Оплеуха дала ему немного собраться с мыслями и успокоиться. Хатидже приблизилась к его лицу и угрожающе сказала: — Даю тебе ночь, чтобы подумать. Утром ты дашь мне ответ. Либо мы разводимся, либо... Ибрагим быстро кивнул головой, показывая, что хорошо понял её "туманные намёки". В этот момент он окончательно потерял связь с той Хатидже, которую обожал в подростковом возрасте как бутон прекрасного, чистого цветка, отвернулся и покинул её покои, звучно хлопнув дверьми. Хатидже ещё с пару минут простояла у порога, дрожа от ужаса и того, с какой ненавистью они только что смотрели друг на друга. Скрипнув зубами и прикусив язык, чтобы как-то сдержать слёзы, она начала быстро ходить по комнате. Это продолжалось до тех пор, пока она не устала от слёз — влага, смочившая её глаза, начала клонить её в сон. Быстро раздевшись без помоши служанок, она опустила своё внезапно отяжелевшее донельзя тело на перину и быстро заснула. Вот и первая брачная ночь.

* * * * *

Он с огромной тоской смотрел на звёзды, стоя на террасе своего кабинета. То, какой груз на него свалился за эти дни, был неподъёмным. Ему было дьявольски больно. Истина о его отце, брате, даже этом Шахбазе соединилась с внезапным никяхом и тем, что больше ничто никогда не будет прежним. Николас сказал ему, что всё в его руках, что он всё в состоянии изменить, всего лишь оказав им помощь. Но насколько его помощь могла быть полезной — этого он всё никак не мог понять. Хорвеш намекнул, что само его пребывание в Империи на протяжении такого количества времени — и есть ключ к нахождению книги под названием "Две стороны одного ада". А если Хюррем являлась ключом к разгадке шифра письма Манолиса, то только он, в свою очередь, мог использовать знания этого письма... — О Аллах, дай мне сил... — отчаянно подал голос, разрезающий тишину ночи он. Казалось, что во всём этом мире он остался один — со своими сомнениями, страхами и любовью. Любовью к отныне закрытой на десять замков от него женщине. Он сцепил руки на груди, опёрся руками о перила и принялся разглядывать все террасы, что он мог видеть справа и слева. Все они пустовали. Он посмотрел налево на террасу Хатидже и грустно усмехнулся: она легла спать в их первую брачную ночь одна. В какую-то минуту он почувствовал, как сильно ошибался. Такие женщины, как Хюррем, желают быть любимыми, желают хоть что-то получать в обмен на свою жертву, в ответ на полную отдачу самой себя своим чувствам. Ибрагим остро почувствовал вину, хотя разум по привычке начал заталкивать это чувство подальше от себя. Всё-таки он признался себе, что боялся и её, и этой пресловутой любви. — А я ведь даже не могу предугадать её реакцию... Его действительно волновало, что она подумает о его браке. Сочтёт за предательство? Вероятнее всего. Возненавидит ещё сильнее? Да, Ибрагим. И в этом будешь виноват только ты. Он прислушался. Мрачный, грустный плач раздался в тишине ночи. Он принялся оборачиваться на все углы, чтобы понять, откуда шёл этот до боли знакомый голос. Внезапная догадка взорвала его сердце, и он, подойдя к самому краю террасы, всеми глазами впился на этаж ниже, прямо под своим балконом. Это была она. Волна облегчения и неимоверной радости нахлынула на него, отразившись на лице, которое впервые за долгое время засияло. Глубоко внутри него как будто что-то образовалось, пугающие чувства, какие он никогда не чувствовал раньше, вкупе с неутолимой жаждой почувствовать её рядом с собой и напрягающей всё тело истомой заставили его решиться на смелый шаг. Достав из сундука верёвку, он, словно принц из французских романов, обмотал её вокруг колонны и, удостоверившись в её крепости, с её помощью опустился на её балкон. К тому моменту она уже покинула террасу и вернулась в свою тюрьму — в свои новые покои, откуда её, по словам слуг, больше никуда не выпускали. Хюррем стояла у зеркала во весь рост, но не прихорашивалась. Просто стояла и смотрела в своё отражение. Осторожно спрятавшись за ширмой внутри комнаты, он начал с упоением вглядываться в её очертания. Она сильно похудела за всё время пребывания во дворце, можно сказать, осунулась, не говоря уж о том озорном огоньке, за который он прозвал её "вечно смеющейся". Ибрагим не выдержал и подошёл к ней сзади. Увидев его отражение в зеркале, она, казалось, ничуть не удивилась. — Уже подействовало? — лёгкая грустная улыбка коснулась её губ. Видимо, она имела в виду какое-то лекарство. — Что подействовало? Услышав голос своей, как она думала, иллюзии, она не сразу дошла с пониманием правды. Резко обернувшись, Хюррем направила свои руки к лицу Ибрагима, но с целью, судя по всему, выцарапать ему глаза. Он остановил её, намертво вцепившись в руки и недовольно окинув её скептическим взглядом, пока она приходила в себя. — Я тебе, конечно, много чего наговорил, но никогда не трогал твоё лицо, Хюррем. Звуки её имени из его уст без всяких колких добавлений стали для неё таким сюрпризом, что она перестала вырываться и недоверчиво посмотрела на него из-под полуопущенных век: — Из преисподней показался? Он решил пропустить мимо ушей язву со стороны рыжей и беззлобно улыбнулся. Увидев такую реакцию и то, что он до сих пор не шарахнулся от неё на другой конец комнаты, она искренне удивилась. — Ты простишь меня? — он замер в ожидании ответа. Что-то в его глазах изменилось. Больше не было ни желчи, ни презрения, ни недоверия — он, будто раб, смотрел на неё и молил о пощаде. Когда она услышала о его внезапном браке с Хатидже Султан, то поняла, что султан Сулейман начал действовать. И пусть его действия шли наперекор планам Николаса, она прекрасно понимала происходящее и ожидала такого его шага: ей сразу показалось очень подозрительным назначение Ибрагима Визир-и-Азамом, и она поняла, что он намерен как можно сильнее привязать Ибрагима к себе. — За что именно ты просишь прощения? — холодно спросила она, сохранив расстояние между ними. Кажется, он не был готов к этому вопросу. — За то, что обидел меня? — предположила она, скептически сощурившись. — Или за то, что обманывал меня? — Я никогда не обманывал тебя! — неуверенно солгал он. — Не лги самому себе, Ибрагим. — С этим она опустила взгляд и вознамерилась нагло обойти его, как он, решив, что так просто она не отвертится, грубо схватил её за руку и с силой привлёк к себе. — Немедленно отпусти! — едва не кричала она. Он зажал ей рот. — Отпущу, если не будешь кричать, — осторожно предупредил он неожиданно мягко. — Сама знаешь, что ждёт нас обоих, если увидят здесь вместе. Хюррем поколебалась, но кивнула, вдохнув воздух. Однако руки, которые уже успели обосноваться на её спине и шее, не собирались отпускать её. — Я тебе говорила, — как-то мрачно начала она, — что меня тошнит от перемен твоего настроения. После она замолчала. — И долго ты собираешься испытывать меня своим молчанием? — едва не сердито зарычал он. — Повелителю нравится моё молчание. Ибрагим вспыхнул, как уголёк, от услышанного. Сжал руки на спине Хюррем сильнее и приблизился к ней так, что почти дышал её дыханием. — Он обманывает тебя, Хюррем. Султан проклят. — И что с того? — То есть тебя это совершенно не удивляет? — Николас намекал, я переводила письмо твоего отца — потом оставшиеся кусочки сами сложились в более-менее понятную картину. Я сделаю всё, чтобы султану я оказалась не нужна. Он не причинит мне вреда. В конце концов, не забывай, для чего я ему понадобилась. — Возможно, — согласился он, насупившись, — значит, ты… — Это ничего не меняет, — выплюнула она, отстраняясь и одаривая его предупредительным взглядом. — Я по-прежнему на тебя зла… — И поэтому ты теперь ведёшь себя так, словно я для тебя стал пустым местом? — прорычал он; к его разочарованию, в голосе отчётливо заголосила яркая ревность. — Чтобы доказать мне это? — Мне не нужно тебе ничего доказывать! Ты прекрасно дал понять, что обо мне думаешь! — прошипела она, пытаясь отойти. — Не убегай от меня, Хюррем! — едва не заорал он в ответ. "Прошу тебя, не отворачивайся от меня..." "Ты для меня ничто". Он ненавидел себя за эти слова, но не мог даже показать это — не знал как. — Я для тебя же пустое место, ты, напыщенный павлин! — из её уст такое детское ругательство было втройне обиднее. Он сглотнул и скривился: она везде была права. — Мне надоело, что ты вечно отталкиваешь меня! — она почти сорвалась на истерику. — А теперь проваливай. В действительности, он не смел винить ее за подобное поведение, вот только возможность, что она отказалась от всего, что было между ними, ранила. Он оттолкнул ее слишком далеко, и поплатился за это. Осознание этого причиняло боль, но он все еще желал ее; мощь и ярость этого желания с удвоенной силой кричала в его голове о неправильности всей ситуации. Он нутром ощущал необходимость поддаться своим страстным желаниям, и он сильно переживал, что скоро что-то должно произойти. Его поглощала тревога. "Тео, брат, ты всё можешь изменить. В твоём характере заложен огонь, в твоих глазах горит любовь к женщине. Любовь, которую можно заставить окрылять тебя, давать тебе силы..." — Ну нет. — Был его простой ответ. — Даже не вздумай приближаться ко мне, Ибрагим, — предупредила Хюррем неуверенным голосом. — Попроси меня остаться, — снова прошептал он, подойдя настолько близко, что от его дыхания по ее ключице пробежали мурашки. — Скажи это, — мягко попросил он. Хюррем прикрыла глаза, словно размышляя, и визирь наклонился, чтобы получить её вздох, уверенный, что она этого и хотела, но она отчаянно оттолкнула его до того, как он поймал ее губы. — Хюррем... — Пошёл ты к чёрту! — запротестовала рыжая, качая головой. — Мне надоели твои поступки. Ты причинил мне боль. Его внезапно накрыла разрушительная волна вины. Он мучительно нахмурился, чувствуя тягость во всём теле. Он точно обязан был попросить прощения. Увы, он знал только один способ. Ибрагим резко вернул свои руки на своё прошлое положение, скрестив их у неё за спиной, и своим весом придавил к стене около кровати. Они оказались в месте, которое плохо освещали даже многочисленные свечи. Такая интимная обстановка и такая недвусмысленная поза оказались своего рода катализаторами. Хюррем потеряла голос разума и совести, заставив растаять и лёд в глазах, и напряжённость в мышцах. Она полностью расслабилась в его руках, почувствовав комок в горле — это были слёзы, которые тут же вышли на поверхность. Увидев, как увлажнились её глаза, он почувствовал толчок нежности в сердце и, вынув руку из-за её спины, коснулся дрожащими пальцами её щеки, стирая её слёзы. У неё перехватило дыхание. Такая его внезапная ласка заставила всё её тело вздрогнуть. Она стояла, обездвиженная, даже не столько из-за того, что он всё ещё держал её, сколько из-за спокойной глубины его чёрных, как у дьявола, глаз, которые словно поглощали её уверенность в том, что она не сдастся ему. Тем временем его пальцы плавно двигались по её щеке вниз, невесомо погладили её подбородок и опустились на вырез платья. Он положил всю ладонь на то место, где располагалось сердце — на участок, не занятый тканью ночной винно-красной сорочки. — Теперь простишь меня, Хюррем? Она услышала, но не вслушалась в смысл его слов, потому что до неё дошло, что он уже давно получил ответ — который сказало её бешено колотящееся о рёбра сердце. Неукротимая волна желания, раскатившаяся по всему её телу, была совершенно ошеломляющей и ужасающей. Она не могла сопротивляться этому, не могла освободиться от его жестоко-нежного захвата, и, что хуже всего, в глубине души и не хотела. Она нервно сглотнула, когда он склонился ещё ближе, его лицо мучительно медленно приближалось дюйм за дюймом. Её спина выгнулась от его теплого дыхания на ее холодной коже, так близко, чтобы вздыбило каждый волосок на ее шее. Секундой позже она подняла лицо, чтобы поймать его дыхание — на сей раз без зелий, уловок и споров, в первый реальный раз. Её голова плыла в головокружении удовольствия и смятения, даже не понимая, что она сама начала поцелуй. — Я прощаю тебя. Его руки резко погрузились в ее длинные распущенные волосы, когда её руки взлетели и обвили его шею. Он, слегка оттянув ей голову назад, опустился на её шею, где только слышал неистовое биение её сердца. Вес его тела медленно потянул её в сторону, ближе к кровати. Одним коленом он подтолкнул вверх складки её платья, пока левой рукой не опустился на её бедро. Хюррем резко вздохнула, сжав пальцы на его волосах. Всё казалось настолько нереальным, что она почти забыла, насколько нужен её лёгким воздух. Насколько жестоким и приятным был этот момент. Кажется, это его первая брачная ночь? Будто сама судьба сказала ему провести её с ней. — Хюррем-хатун! — послышался недовольный голос Сюмбюля-аги за дверью. Они мгновенно замерли, испуганно переведя взгляды на дверь. — Ты заперлась? — Да. Быстрее уходи отсюда! — нервно ответила она, начав быстро толкать его к двери. Сюмбюль достал ключи и принялся отворять замок на двери. Ибрагим, оценив ситуацию, понял, что не было смысла лезть по верёвке наверх — это было бессмысленно: он бы не успел.