Queen of Hell

15 сентября. Мой кабинет, «Аркхем». Я должна записать наш разговор, пока не забыла его окончательно. Мне чудится, будто слова ускользают с полотна памяти, как иероглифы, которые время скалывает с каменных пирамид. Это произошло сегодня, буквально десять минут назад я вышла из камеры Джокера и помчалась в свой кабинет, понимая, что, возможно, это последнее безопасное место в Готэме. Не знаю, отчего я так подумала, по сути, весь «Аркхем» это не что иное, как одна большая червоточина на теле города. Это дыра, попав на орбиту которой уже не выбраться живым. Как и просил Джокер, я пришла к нему вечером, ближе к концу рабочего дня. В руках у меня покоилась обещанная книга, конечно же, самого милейшего и приличного содержания, с которой мог бы посоревноваться только слащавый котенок с розовым бантиком. Или опрятный школьник с полным портфелем учебников. По моей просьбе нам обустроили стол и два стула для более комфортных условий сеанса терапии. Меня пугало то, что я не вижу глаз Джокера, когда он лежит, и пугало, что нас ничто не разделяет, когда он сидит напротив на кровати. Стол давал мне некую уверенность в своих силах, будто эта металлическая конструкция могла в случае чего стать моим «заземлением» от его нападок. Я крепко ошибалась. Наша первая встреча прошла как нельзя лучше, но ничто не давало гарантий, что все пройдет точно так же и в этот раз. Были даже мысли прихватить с собой тот самый скальпель, но если я лишу своего пациента жизни, меня навсегда упекут в соседнюю камеру без возможности апелляции. А на вечность у меня совершенно другие планы. — Мисс Квинзель, — радостно хлопнул в ладони Джокер и с болезненным нетерпением присел на стул без моего приглашения. Это насторожило меня, вплоть до того, что я проверила, нет ли на моем стуле кнопки или клея. От него можно было ожидать даже такой мелкой пакости. Под смеющимся взглядом мужчины я присела и положила перед собой папку с некоторыми тестами, которые хотела дать ему, и тетрадью для записей. Учитывая, как подло со мной поступала моя нервная система в присутствии Джокера, я решила, что не будет лишним записывать каждое слово беседы. Казалось, он рад меня видеть, будто даже ждал моего визита. Я скрестила ноги и приготовила ручку для письма. — Мистер Джокер, — приветственно кивнула я, сложив руки перед собой. — Как вам спалось на этот раз? Надеюсь, я не нарушила вашего покоя. — О, Харли, вас я всегда рад видеть… — улыбнулся он, поигрывая пальцами по железному столу. Этот глухой звук застревал в моей голове где-то в основании продолговатого мозга, и я кашлянула, словно старалась избавиться от этого ощущения. — Мне так не терпелось вновь вас увидеть. — Неужели успели соскучиться? — стараясь скрыть польщенную улыбку, спросила я. На данный момент я была не только врачом знаменитого Джокера, но и единственным, кто выжил после разговора с ним, а не покинул «Аркхем» навсегда в закрытом гробу. Мне нравилось то, что он хочет меня видеть, и открыто говорит об этом. Это… мне кажется, это балует мое тщеславие. Небольшой металлический стол в крохотной камере умещался с заметным трудом, промощенный к стене напротив аккуратно заправленной кровати шутника. Я вполне адаптировалась под условия этой комнаты; создавалось ощущение, что я перестаю замечать потолок и пол, полностью игнорируя их наличие, от чего помещение мысленно казалось больше. Интересно, узник поступает также, пытаясь существовать в камере три на три? — Убийственно соскучился, — засмеялся Джокер, но смех прекратился резко, как оружейный выстрел. — Я бы хотел кое о чем вас попросить, Харли… — Пулемет я не могу пронести, простите. Но я принесла вам книгу. «Гордость и Предубеждение», Джейн Остин. Надеюсь, понравится. Это одна из моих любимых книг, — спохватилась я и быстро раскопала из кучи бумаг книгу в мягком переплете. Белая обложка с простенькими набросками чернилами, видимо, изображающие мистера Дарси и Элизабет. Мне никогда не нравилось это оформление, словно кто-то выжег на белом листе лица, никаких красок и цветов. Эту книгу подарила мне мама, так что я храню ее как нечто, напоминающее о ней. О женщине, которая бросила меня в трущобах с отцом-наркоманом и сворой визгливых сопляков. На ее похоронах мне не удалось выдавить слезы, а когда умер отец, я даже не пыталась изобразить что-то. — До чего потрепанная книжонка… Кто-то ее читал до меня. Я не люблю остатки, Харли, — покачал головой гордый шутник и даже не дотронулся до предложенного подарка. Он встал со стула и начал расхаживать вперед и назад, сложив руки за спиной. — Это моя личная книга, я читала ее много раз, но если вам неприятно… — отозвалась я, чувствуя себя до того неловко, что хотела сжечь все произведения авторства Джейн Остин разом и больше никогда не брать в руки книг, чтобы не помять. Мне всегда казалось, что я достаточно аккуратная особа, но его брезгливость к загнутому уголку выбила меня из хлипкого равновесия. Сейчас это напомнило мне один случай. Когда я единственный раз решила отведать в столовой обед, то заказала там стандартный набор. Месиво, которое мне подали, я отправила прямиком в рожу безрукого повара, возомнившего себя перерождением месье Оливье. Я весьма привередлива и избирательна во всем, до чего касается моя рука. Или язык. Этот кретин до сих пор пытается пустить слух о том, что мы переспали, и он не перезвонил мне, поэтому я повела себя как «больная потаскуха». За это он порой получает в утреннее кофе чуть превышенную дозу одного почти безвредного препарата. Почти. Я потянулась за томиком, но в этот момент Джокер сказал: — Если это ваша, Харли… — И наши пальцы на секунду соприкоснулись. Я отдернула руку, но не убрала со стола, удивленно смотря сначала на свою ладонь, затем на книгу и на Джокера, который, казалось, ничего не заметил. Он взял роман в руки и с интересом начал перелистывать страницы, будто читал путеводитель по преступному миру. Мое сердце колотилось так, что его можно было услышать в этой металлической коробке, если хорошенько прислушаться. Не знаю почему, но мне мнилось, что от прикосновения к убийце, который без раздумий прирежет выводок младенцев, моя кожа воспламенится или окрасится коралловой россыпью кислотных ожогов. Но ничего не произошло. Его пальцы были ледяными, сухими, из плоти и крови, как у любого нормального человека. — Чем же вам так нравится этот рассказ? Откровенная чепуха, — разочарованно вздохнул Джокер, будто полуминутное разглядывание первой попавшейся строки дало ему представление о книге в целом. Это ощутимо задело меня, так, что я заскрежетала зубами и с большим усилием ответила вежливым тоном: — Мне нравится гордость мистера Дарси. И предубеждения Элизабет. Меня привлекает мысль о том, что две яркие противоположности, в конце концов, осознают, как похожи в своей основе. Два плюс два, вот таким был бы мой ответ в математической форме, ни больше, ни меньше. Джокер поднял на меня взгляд, и я подумала, что он вновь рассмеется. Кажется, я начала ожидать этих приступов, как идущий по минному полю ожидает бомбу под каждым сантиметром земли. Однако шутник серьезно посмотрел на меня и с неподдельным интересом спросил: — И вы, в самом деле, думаете, что… мистер Дарси может преодолеть свою гордость, а Элизабет предубеждения, и они смогут быть… парой? — К этому и сводится вся книга. О победе над глупостью, о способности отдаться чувствам, какими бы странными и нелепыми они ни казались. — Слова показались мне бредом романтичной дурочки, но если так покажется и Джокеру, то это не такой плохой вариант развития событий: в этом будет заключаться мое преимущество над ним. На деле мне нравилась не будущая чета Дарси, а младшая сестренка Элизабет — Лидия, которая сбежала с Уикхемом и вышла за него замуж без ведома семьи. Я прекрасно понимаю, насколько безрассуден и глуп такой поступок, но, возможно, она привлекала меня именно своей безответственностью и легкомыслием. Лидия — противоположность одной части меня, той части, которая не забывает платить налоги и лелеет мечту о громкой карьере психиатра Джокера. Но другая моя сторона симпатизирует ее безумному поведению. Браки в Лас-Вегасе после нескольких бутылок текилы, а на утро развод и нежелание смотреть в глаза супругу никогда не были вне закона. — Слишком слащаво для вас, Харли, — покачал головой шутник, но отложил роман на край стола. — Я прочту ее, но вам бы следовало следить за моим пульсом. Английская классическая проза — скука смертная. Мне больше по душе Сид и Нэнси. Я знала историю «Короля и Королевы Преисподней», как их величали заголовки английских газет того времени. Никогда не была поклонником панк-музыки, но из любопытства лет в семнадцать попыталась влиться в движение. Но ничего, кроме хорошеньких, раскованных нарядов и грубых парней мне не приглянулось в культуре, так что я достаточно быстро смыла цветную краску с волос. — Вам нравятся пары? Неожиданное заявление. — Конечно. Ведь Сид вспорол Нэнси, — хохотнул Джокер и покачал головой, будто услышал отличную, но старую шутку. Мне показалось, что это было нечто вроде ностальгии. Он присел на стул, кажется, немного успокоив свое возбуждение. — Так что за просьба у вас, мистер Джокер? — вспомнила я, стоило ему замолчать и уставиться на меня, как на тарелку с сочной отбивной. Наверное, я просто не могла находиться с ним в тишине, где в отсутствии звуков каждое движение казалось мне открытой угрозой. — Сыграем в карты? Мне тут разрешили держать колоду у себя, мисс Синнерс с таким трепетом относится к своим пациентам, — усмехнулся шутник и достал из кармана рубашки нераспечатанную упаковку колоды. Я, нахмурившись, посмотрела на нее, на то, как его тонкие, худые пальцы раскрыли пачку, как карты феерично перекатывались из руки в руку, пока он тасовал их. Кажется, моего согласия на игру уже не требовалось — оно было априори. Не то, чтобы мне это понравилось, но в любом случае выхода не было. Я должна стать ближе к нему, а отказываться от «игр» не самый лучший подход в общении с Джокером.  — Я умею только в домино, — предупредила я. В колледже мы часто играли в покер или бридж, но я напивалась быстрее, чем понимала, какие карты имею на руках, что сбрасывать, а что добирать. Правила выветривались из моей головы вместе с номерами парней, которые неизменно оставались после вечеринок. Поэтому отчетливо в памяти сохранилась только полудетская игра «Домино». — Я научу тебя одной игре, — сказал мужчина, разделив колоду на две ровные части. Одну положил передо мной, другую перед собой. — Ты должна просмотреть все свои карты очень внимательно, Харли. Я почти не заметила, как он перешел на «ты», настолько мне показался этот жест плавным и естественным в нашем общении. Меня покоробила собственная отвлеченность от процесса лечения, но я молча послушалась Джокера и просмотрела стопку карт. Надо незаметно вернуть разговор в русло, направленное на шутника, а, как мне было известно еще с колледжа, за игрой в карты люди порой любят откровенничать, если дело не касается расклада на руках. Откровенность и снимание одежды единственное, что мне нравилось в карточных играх, но предлагать такое Джокеру я не рискнула. — Суть в том, что один игрок вытаскивает любую карту и кладет на стол. Второй должен найти в своей половине колоды равную сданной карте, ее пару.* Вам ведь так нравятся игры парами, — произнес Джокер и улыбнулся. Не знаю, привыкну ли я когда-нибудь к этому, прекратит ли часть меня сжиматься в ноющий ком нервов. Я кивнула, и он вытащил первую карту. Шестерка треф**. — Кто вас научил всем этим играм с картами, мистер Джокер? Это был ваш отец или мать? Может быть, друзья в детстве? — невзначай спросила я, выудив равнозначную карту и положив сверху лежащей между нами. — Любопытство губит неосторожных милых психиатров, ты так не думаешь, Харли? Но это была бы грандиозная шутка — рассказать тебе о моем прошлом. Я родился в кибитке цыганки под сенью карт таро, разложенных кельтским крестом. Стопка ушла в сторону, наступила моя очередь вытягивать. — Почему вы хотите разыграть меня в каждом нашем разговоре? Я была честна с вами до сих пор, но вы не отвечаете мне взаимностью… — вздохнула я, сделав ход. Шутник быстро нашел подходящую карту и отмел кучку к остальным. Он врал мне настолько безыскусно и смешно, что это превращалось в форменное издевательство надо мной, заметное, как алый прыщ на бледном лбу Тифозной Мэри. — Я просто шучу, — улыбнулся Джокер, положив карту. — Вы относитесь серьезно хоть к чему-то? — В жизни? Ох, господи, разумеется, нет! — засмеялся мужчина, и мне показалось, что в его глазах мелькнуло почти неуловимое умиление моим словам. Нечто вроде: «До чего милая, наивная девочка, такую нужно съесть на завтрак без соли». Мы продолжали играть молча, а я думала, как же мне вновь начать беседу как можно более гармонично и естественно. При желании я могу понравиться любому человеку, будь то мужчина или женщина. Мне нужно узнать больше о его прошлом, а именно о детстве. Поскольку многие психические отклонения носят генетическую предрасположенность, выудить информацию о близких родственниках представлялось для меня крайне необходимым. Тем более что до настоящего момента никто так и не смог добиться истинного ответа от Джокера. Каждый раз новая история, каждый раз новые герои. — Что вы помните о своих матери и отце? — решила идти в наступление я. После недолгого раздумья до меня дошла мысль о том, что, пожалуй, бесполезно с ним ходить окольными путями — он находит выход из тупика, куда я пытаюсь привести его, так же легко, как управляется с колодой. Меня начало это порядком бесить, его способность увести меня в сторону и будто рассказать большой секрет, а потом хлопнуть по затылку и заявить, что это просто шутка. — Помню, что мать была шлюхой, а отец… слишком-слишком много и неудачно шутил с Джонни Галло***. У этого парня совершенно не было моего чувства юмора, — задумчиво произнес Джокер, внимательно вглядываясь в оставшиеся карты. — Это правда? — переспросила я, шокированная таким откровенным признанием, не потребовавшим никаких существенных жертв с моей стороны. Слова прозвучали вполне убедительно. Если отец Джокера имел дела с мафиози, то это может мне пригодиться. — Что правда? — он засмеялся, от чего я окончательно потеряла чувство реальности, что было действительностью, что было лишь выдумкой — все смешалось в одном котле. — Ваша история о родителях. — Нет, конечно. Они умерли еще когда я был совсем маленьким, меня воспитывала тетя. Она была циркачкой, а еще крепкой на руку леди с неподобающей тягой к спиртному. Поверили? — Если вы не прекратите это, поверьте, я найду способ сделать вашу жизнь в этом месте еще более невыносимой. Настолько, что вы заскулите и лично попросите у меня помощи. Мне осточертели ваши жалкие игры, ясно? Моя цель — вылечить вас, а не стать кроликом в клетке, за которым вы наблюдаете со скуки, — не сдержавшись, ледяным тоном выпалила я и хлопнула веером карт по железной столешнице. Через секунду поняла, какое это было глупое решение. Я умудрилась забыть, в чей камере нахожусь и с кем говорю; ощущение действительности стерлось из моего разума на какое-то время. Я страдальчески зажмурилась и сжала кулаки, пытаясь вернуть себе самообладание, кажется, готовая к мучительной, долгой смерти от рук Джокера. Но ничего не произошло. Даже дьявольский смех не огласил комнату. — Может быть, я уже сам не помню, кем был до того, как стал тем, кто есть сейчас, — ответил мужчина и кинул мне карту на стол. Это была его последняя, а у меня еще оставались две. В смятении я посмотрела на Джокера, окончательно позабыв, кем он является. Шутник опустил голову, сложил руки на груди и, казалось, полностью ушел куда-то в свой мир. Я физически ощущала — в данный момент его нет рядом со мной. Не знаю как, но я чувствовала это всем телом, каждой мелкой вибрацией в нервах. Мне в который раз стало стыдно за свое поведение перед ним. Неужели он, в самом деле, ничего не помнит до того, как примерил на себя клоунский колпак и превратился в короля преступности? Будто его прошлое растоптали, оставив одно лишь иллюзорное настоящее. Настоящее, напоминающее обманный подарок с пустой упаковкой. До этого момента я никогда не задумывалась, что, должно быть, это не так хорошо — не скучать ни по кому. Я была бы рада позабыть свою жизнь до того, как смогла стать самостоятельной и независимой от грошей отца и моего жалованья в местной забегаловке. Это стало освобождением, но я осознаю, что именно то время сделало меня той, кто я есть сейчас. Джокер лишен такой возможности, лишен основы, познания колыбели своей жизни. Он не знает причин, почему такой, какой есть, и, кажется, эта неизвестность мучает его. Тогда я поняла, что сопереживаю ему, как никогда и никому не сопереживала в жизни. — Иногда мне кажется, что я сама не помню своего детства. Или хочу так думать. Моя мать бросила меня, я жила с отцом и еще четырьмя детьми в маленьком доме на окраине города, в промышленном районе, — тихо сказала я, смущаясь нарушить наше интимное молчание. Положив оставшегося парного валета, я с недоумением взглянула на последнюю карту. Это все, вся игра? — Ты проиграла, Харли. У тебя остался Джокер, — с улыбкой произнес шутник и сложил пальцы под подбородком, с азартом смотря на меня, но не комментируя мою откровенность. От этих слов у меня засосало под ложечкой, но мужчина продолжил: — У тебя была жестокая мамочка, верно? Все девочки со строгими матерями, вырастая, становятся маленькими властными сучками. — Я почти не виделась с ней, а отец плотно сидел на наркотиках. Они были паршивого качества, от них он и подох, — пожала плечами я. Открыла папку и начала просматривать бессмысленные документы, стараясь цепляться за цифры и буквы в надежде удержать себя. Некая реальная, бытовая составляющая нашей жизни всегда действует как психологическая привязка к действительности. Но слова расплывались на кривые слоги и скакали в моем сознании, как мартовские кошки по весенним крышам. Я зажмурилась и оторвалась от попыток вернуть себя в процессе чтения дневной нормы диазепама при лечении тревожного расстройства. Посмотрев на шутника, я глубоко вдохнула. Столь откровенно заинтересованный взгляд Джокера льстил мне и заставлял внутренне подрагивать, не зная, истина это или обман. Означает ли это, что моя жизнь в относительной безопасности или он просто мысленно рассекает мое горло пополам, и я захлебываюсь кровью у него на глазах? Возможно, все одновременно. Его лицо было мертвенно бледным, без единого изъяна, недостатка, даже если считать, что с ним сотворил Летучая Мышь. — Но у вас есть друзья сейчас? — У меня есть один… кого я могу назвать своим другом, — протянул шутник и расхохотался. — Но он не оценил моей шутки. Понимаешь, Харли, я всего лишь поиграл с его игрушкой и случайно сломал. Он так обиделся, что украсил мое лицо и отправил сюда. — Вы говорите об убийстве Робина, верно? — нахмурилась я, сделав несколько пометок в тетради. — Ведь именно Бэтмен привез вас в Аркхем. Джокер с довольной улыбкой закивал, не отрывая от меня взгляда безумных глаз. Я знала, как он попал сюда — после убийства Робина Бэтмен не стал больше терпеть назойливого шутника, тот перешел последнюю, наиболее четкую границу. Он выбил все зубы Джокеру и еле живого отволок в Аркхем, однако, насколько мне известно, шутник не сопротивлялся. — У меня не так много друзей, но я не люблю, когда они заводят кого-то на стороне, Харли. Это злит меня и расстраивает. Потому что мой друг только мой. — Так вы считаете… — Мы же друзья, Харли. Обращайся ко мне чуть более фамильярно, — широко улыбнулся Джокер, обнажив ряд железных протезов. Я кашлянула и поправила очки, напоминая себе, что я все еще лечащий врач. — Так ты считаешь Бэтмена своим другом? Мужчина скорчил задумчивую мину и немного спустя изрек: — Он единственный друг, которого я способен иметь. Мой враг. — Значит, меня ты тоже считаешь врагом? — спросила я, нащупывая почву. Мне важно знать уровень доверия ко мне. До сих пор убеждаю себя, что это была единственная причина вопроса, думая об ином меня раздирает страстное желание соврать себе. И я буду врать, пока могу. — Харли-Харли, — поцокал языком Джокер, лукаво рассматривая меня. — Неужели и ты захотела приложить руку к моему лицу? Я был так красив когда-то… — Нет, я вовсе не это имела в виду. Мне не разрешено применять насилие к пациентам или я стану твоей соседкой, — ответила я, чувствуя, что неосознанно улыбаюсь в ответ на улыбку Джокера и подаюсь вперед, на стол. Загадка в его глазах манила меня, притягивала так сильно, что я начала физически сокращать расстояние между нами. Но тут же выпрямилась и поправила очки на переносице. Я почувствовала себя неловко, словно девственница-школьница на первом свидании. Мужчина медленно закивал и склонил голову в бок. — Ох, Харли, мы можем так крепко подружиться… Мне кажется, ты этого хочешь. Хочешь? — Хочу. Все, что я делала — я делала для того, чтобы установить контакт с пациентом, ни больше и ни меньше, всего лишь череда бесхитростных манипуляций с главными рычагами. Но последнее слово стало сюрпризом даже для меня самой… не уверена, что я не осознавала, что говорила это или понимала суть сказанного. Кажется Ответ сгенерировался без моего ведома и слетел с безответственных губ, словно бы я на секунду стала глупенькой Лидией Беннет. Отчетливо помню безвозвратную тишину, которая повисла после моей реплики, будто бездарная актриса на сцене неудачно изобразила фальшивую эмоцию, и зал решал, какой реакции она достойна. Меня буквально парализовало. Каждая малейшая мышца окаменела, я ощущала, как в тканях скапливается горная пыль, как я постепенно становлюсь грубо выколотой статуей. Я лишь хотела раскрыть его личность для себя. — Неужели? Я тебе нравлюсь, Харли? — протянул Джокер. — Я не это имела в виду. Просто хотела сказать, что мы могли бы быть близкими друзьями, — ответила я, вложив в голос всю серьезность и холодность, которая была во мне, а ее было отнюдь не мало. Слово «близкими» стало спусковым крючком, на который я нажала сама и сама же пожалела. — Ты покраснела, — рассмеялся шутник. — Тебе нравится слово близкий? Скажи, твой папочка бил тебя или, может, отправлял на улицу зарабатывать? А мамочка — она видела, как ты страдаешь и так и не забрала тебя, верно? Что ты чувствовала, когда видела ее в Готэме, когда она делала вид, что не узнает тебя? Малышка Харли, должно быть тебе было очень больно. Я, не выдержав, вскочила со стула, схватила папки, которые норовили вывалиться из моих рук шелестящим веером по полу. — Сколько интереса к моей жизни, ох, это так должно льстить мне. Сам Джокер снисходителен ко мне, и я должна радоваться этому. Но на деле ты чертов беспомощный псих. От злости у меня потемнело в глазах, камера приобрела багровые переливы. Мне хотелось устроить ему хорошую взбучку, выместить всю обиду от произнесенных им слов, от его издевательского насмешливого тона. Я чувствовала себя первокурсницей, которую высмеяли выпускники за особое усердие к учебе. Я знала, догадывалась, что он использует мои слова против меня, но не думала, что это будет настолько внезапно, как может быть внезапен выстрел между глаз. Голова пошла кругом, рука зачесалась нащупать в кармане халата упаковку «Релиума», но я слишком яростно пыталась совладать с ожившим бумажным змеем в руках. Я взглянула на шутника, пытаясь успокоить дыхание. Он продолжал смеяться, и мне почудилось, что этот смех обволакивает меня, стягивая движения ржавыми, старыми цепями. — Друзья подобны друг другу, сладкая. Постой, не уходи! Не злись, Ха-а-а-рли, — донеслось мне вослед, когда я поспешила покинуть камеру. Дрожащими пальцами кое-как набрала код на замке и только когда лампочка замерцала красным, смогла выдохнуть. Я спешно прошла мимо зеркала Гезелла, всеми силами стараясь даже не бросить взгляда на него, боясь того, что могу увидеть. Что это заставит меня остановиться или даже вернуться. Я потеряла контроль, я — глупая, бестолковая идиотка — посмела дать слабину наедине с Джокером, дать чувствам захватить мой разум, поставить на первый план эмоции, а не логику. Я злилась даже не на свои слова, а скорее на реакцию, которой шутник неизменно добивался от меня одним лишь щелчком. Маленькая властная сучка, да? В его присутствии я превращалась в жалкую, безмозглую версию Греттель, которая зашла в пряничный домик перекинуться с каннибалом парой фраз о погоде. Мне хотелось ударить себя по лицу, наказать хоть как-то за столь огромную оплошность. Выбежав в коридор, я попала в настоящий ад, хотя мне казалось, что только что оставила его позади. Несколько охранников промчались мимо меня по коридору, вслед за ними на каталке везли окровавленный кусок мяса, который напоминал человека разве что изуродованным болью лицом. Я прикрыла рот рукой, подавляя тошноту, и отвернулась к стене, когда они проезжали мимо меня. Запах крови пропитывал коридор, будто вместо стен была медицинская вата, мягкая, податливая любому вмешательству. Голова закружилась сильнее, я словно выполняла сумасшедший вальс и никак не могла остановиться, дать легким глотнуть порцию воздуха. Я бросилась к лестнице, не решившись дожидаться лифта, и побежала вниз, уже не заботясь о том, сколько по дороге оставлю крошек в виде исписанных листов. Мне нужно было поскорее прийти сюда, в свой кабинет, где на столе стоят сухоцветы, где лежит мой блокнот для выписки рецептов, висит пальто и плотно задернуты жалюзи, а вид выходит на мост, соединяющий остров с Готэмом ****. Мне нужно было увидеть тьму за окном, прочные канаты моста, освещенные новыми фонарями. Почувствовать себя в той обстановке, к которой я привыкла. По дороге я увидела Тифозную Мэри. Она стояла в центре коридора и трепалась по телефону, придерживая другой рукой увесистую стопку папок, видимо, истории болезни. Я толкнула ее, сбив с ног, и закричала: — Пошла прочь! Карточки рассыпались по полу, и я помчалась дальше, даже не слушая, что медсестричка может сказать мне. Все равно, скорее всего, ее ответ будет выражен молчанием, которое я рано или поздно приму за бульбарный синдром ***** и предложу бесполезную в таком случае лоботомию. Я забежала в кабинет и заперлась. Мое дыхание свистело как велосипедный насос — сухой, дребезжащий звук, режущий ухо. Я слушала его и пыталась ни о чем не думать, освободить голову от малейшего образа мысли, от сиюминутного голоса внутренней речи. Только после этого я решила сесть и записать все события, произошедшие за этот день. Я не хочу ничего анализировать сейчас, не хочу размышлять и сопоставлять факты. Единственное мое желание — раздобыть бутылку любой выпивки, пусть даже это будет дешевое пойло из самых дрянных районов Готэма. Ночь 16 сентября. Моя квартира. Не могу остановиться и не прокручивать в голове все сегодняшние происшествия. Оказалось, что тем, кого я приняла за кровавый труп в больничном коридоре, был Аарон Кэш — один из охранников, которому жребием выпало сегодня относить обед убийце Кроку. Тот пожелал в пищу его руку и не церемонился. Но это не особенно занимает мои мысли, я едва знаю Кэша, к тому же, подобные случаи часто происходят в «Аркхеме». Я думаю о Джокере и моем поступке, да и поведении в целом. Безусловно, оно было неблагоразумным, импульсивным, так непохожим на ту меня, которая живет вне пределов камеры шутника. Он знал, куда давить и с какой силой, потому что я показала ему. И все-таки после его слов мне стало немного легче на душе, будто я услышала то, чего боялась так давно, но теперь не было нужды страшиться. Никто и никогда не обвинял меня в том, какова моя семья, кроме того времени в промышленном районе, когда я еще была слишком слабой. Сейчас это сделал Джокер — озвучил мой страх. И я прекратила бояться, словно выработав иммунитет. Одно оставалось для меня непостижимым, даже носило некий оккультный оттенок — как ему удавалось делать это со мной? Начинаю чувствовать себя как одна из карт в колоде, с которой он играючи проделывает профессиональные фокусы. И в то же время я явно чувствую в нем нечто, что захватывает все мое внимание, нечто, что раньше не попадало в мое поле зрения. Я вижу в нем надлом, как архитектор видит в готовом здании точку для разрушения одним ударом. Возможно, он даже не сумасшедший, а только лишь скрывает себя настоящего под маской нелепого, безумного клоуна. Я должна выяснить, что у него в голове, в душе, в сердце. Я хочу стать ему тем самым близким другом.