Queen of Hell

19 сентября. Я пропустила нашу встречу на следующий день. Мне не хотелось его видеть, от одной мысли скручивало живот и потели ладони – стандартная психосоматическая реакция на опасный раздражитель. Мне казалось, я поступаю правильно, нам обоим стоило обдумать свое поведение. Особенно это нужно сделать мне, поскольку я до сих пор не могу понять, что со мной происходит в его камере. Если условно представить меня редкой бабочкой, то Джокер был коллекционером. Если красным кардиналом, то он был орнитологом с птичьим клеем* в руках и огромным стажем работы. Я ведь чувствовала, что шутник изучает меня, осматривает с разных сторон, с маниакальным любопытством нажимает на кнопки моих эмоций. Словно кто-то в небесной канцелярии дал ему в руки инструкцию по эксплуатации Харлин Квинзель, которую тот без труда читал. Ни у кого до него не получалось так ловко обводить меня вокруг пальца. Я чаще держу себя под контролем, потому что свято уверена в одной истине – человек, способный жонглировать чужими чувствами, имеет власть над своей марионеткой. Так неужели Джокеру удалось сделать меня своей куклой? В подобных мыслях я провела всю пятницу, запершись в кабинете и никого не впуская. А потом были два долгих, невообразимо скучных выходных. Любой желающий мог найти меня дома в обнимку с подушкой и пультом от телевизора в руках. Всю субботу я систематизировала и переписывала заметки, сделанные во время бесед с Джокером. Я смотрела на свой прыгающий от нервозности подчерк, и мне было смешно здесь, дома, в полной безопасности. Информации было катастрофически мало, нельзя наскрести даже на одну единственную главу для книги, но я прилежно разбирала свои записи и чужие, которые удалось заочно или со слов других пациентов, знакомых с Джокером. Это заняло у меня почти весь день, но я сумела набросать примерный план книги и дробление по частям. В каком-то смысле это стало планом лечения, так что я убила двух зайцев одним ударом. Отчего-то квартира показалась мне цитаделью всего одиночества в мире, которое обычно скапливается в свежих газетах и сыром воздухе Готэма. Это было невыносимо. Мне сложно переносить тишину в принципе, еще в детстве я привыкла к постоянным крикам и визгу полицейских машин под окном, но сегодняшняя тишина была особенной. Мне казалось, что в ней я различаю шепоты и пересвисты, как будто нахожусь в эпицентре тайной охоты. Не выдержав, включила телевизор. Он так и работал до самого утра, пока я не проснулась от смеха аудитории в пошленьком ситкоме. Меня сморило прямо за столом, кажется, на щеке даже остались красные следы от клавиатуры. Заварив кофе и заполнив миску хрустящими хлопьями с холодным молоком, я забралась с ногами на диван и пыталась устремить свое внимание на то, что происходило на экране, но мысли мои упорно возвращались к Джокеру. Я сидела в кабине старого колеса обозрения и вращалась по сотому кругу, у меня каждый раз была возможность сойти на землю, но я не делала этого. Вот на что были похожи мои раздумья – на ржавый парк развлечений, где каждый аттракцион вполне способен лишить жизни смельчака, решившего прокатиться. Думаю, шутник бы оценил мою аллегорию, сказав нечто вроде: «Мне нравятся твои мысли, Харли, я бы не отказался побывать в подобном местечке», а я бы в этот момент думала, имеет он в виду, что хотел оказаться в моей голове или в опасном для здоровья луна-парке. Я вспоминала его улыбку, тон, с которым он шутил со мной или порой говорил серьезно, пусть такое и было всего лишь несколько раз. Это поразительно, это доводит меня до исступления, но Джокер был единственным человеком, с которым я действительно поговорила за бесконечно долгое время. С которым я была искренней против своей воли. Мне кажется, что его шутки всегда были броней, даже со мной он защищается, поэтому включает базовые механизмы: интеллектуализация и отрицание. Вопрос заключается в том, почему он не убил меня до сих пор, почему терпит и даже порой пытается идти на ответный контакт? Я не знаю, что может служить тому причиной. Возможно, я также была для него тем человеком, с которым шутки прекращали быть забавой, и в этот момент шел настоящий разговор. Мне действительно хочется в это верить, по крайней мере, иным объяснением я не располагаю. Всем нам порой бывает одиноко. Как правило, в выходные я посещаю спортзал, а затем тир, где безошибочно выбиваю все мишени. Привычка, оставшаяся с детства в плохом районе, – убей или будь убит. Если напрячь память, то могу вспомнить, что впервые ударила человека, когда мне было тринадцать лет. Достать биту не было проблемой, как и отблагодарить за нее, всегда находились мальчики из бейсбольной команды, которым я нравилась больше остальных. Я наставила ее на отца и всеми силами пыталась совладать с тяжестью оружия, из-за которой все могло пойти совершенно иным путем. Помню, как этот тощий ублюдок, – господи, до чего он был худ и сер, – поднял руки и сказал: «Малышка, Харл, успокойся, ладно? Откуда ты, блять, взяла биту? Ты реально решила что-то сделать? Отдай ее папочке, ну же…» Я сломала ему руку, которую он протянул ко мне. Точно так же, как он всегда бил мою, когда я тянулась к нему, будучи маленькой. Ох, в тот момент я чувствовала себя как последний мститель с кисло-сладким привкусом победы на языке. С тех пор отец посчитал, что поднимать на меня руку не является самым разумным решением повседневных проблем и постоянной нехватки денег. Поэтому оружие для меня, будь оно огнестрельное или холодное, все равно, что часть личности – я не представляю себя беззащитной. После занятий звонила Джоан Лиланд, поймав меня прямо на пороге квартиры. Ее приглашение выпить в центре не было таким уж удивительным, Джоан известная поклонница дегустации любого напитка на спирту, который поможет попасть в мир мультиков. Она до одури боялась принимать таблетки, и была единственной, кого я в состоянии выносить. Когда мы сидели у бара, а услужливый бородатый бармен поставил перед нами по бокалу, Джоан сказала: – По всей лечебнице о тебе только и говорят. Я спрятала довольную улыбку, и безразлично пожала плечами. – И что говорят? – Черт тебя возьми, да будто ты не знаешь, Харлин! Два посещения! Два! Да прошлый врач не продержался в его камере и пяти минут. Охранники даже ставки делают, сколько ты… ну, ты поняла, когда ты покинешь нас, – Джоан указала костлявым пальцем с кольцом вверх и криво усмехнулась, похожая на старого дрянного сапожника, которому не удалось найти своих эльфов. «Аркхем» – это огромное гнездо, где каждый червячок переговаривается с остальными и разносит сплетни по всему иссушенному, ветвистому миру. Пока этих червячков кто-то не съест. И этим кем-то обычно выступала я, если слух касался моей личности, но конкретно этот случай мне льстил. Я была довольна, так что даже бросила приветливый взгляд на мужчину за столиком. Он сразу поправил пиджак, ворот рубашки, готовый при одном моем знаке идти в наступление. Клянусь всеми богами, обычно я так и делаю, поскольку иной цели «пойти выпить с Джоан Лиланд» не может быть, но… Заметив его желание, я угасла и повернулась к коллеге. Мне хотелось продолжить беседу о себе и Джокере. – Надеюсь, это случится не раньше, чем я куплю особняк где-нибудь на западном побережье, и когда я умру, сотня загорелых любовников приведут мое тело в приличный вид, – сказала я, отпив немного белого вина отвратительного качества. Кислый вкус заставил меня поморщиться, виноград был совсем недозрелым. – За гарем, – подняла бокал Джоан и осушила его до дна. – А если серьезно, как тебе это удалось? Это же сам Джокер. Это тебе не милашка Хамфри Дамплер, который всего лишь оторвал своей бабушке конечности и пришил обратно, а в целом отличный парень. Это чертов умный психопат. Его не зря королем называют, Харлин. Я слушала и чувствовала, что готова мысленно составить ответы на вопросы в будущих интервью. Это было великолепно, сравнимо с примеркой бриллиантового колье, нет, намного лучше. Но тут промелькнула мысль, что это происходит только благодаря Джокеру. – Я профессионал, Джоан, и знаю, что нужно сделать, чтобы расположить пациента к себе, – ответила я, наблюдая за ее кислой улыбкой и миной, в которой читалось: «Всего-то интерном перестала быть пару недель назад, а уже задирает нос». Мы прекрасно проводили время с Лиланд – она напивалась, а я все глубже и глубже погружалась в мысли о Джокере и нашей завтрашней встрече. 26 сентября. «Аркхем». Мама всегда говорила, что я неземное создание, разрываемое противоречиями. Когда в детстве мне предлагали взять красный или синий воздушный шарик, я брала оба и прокалывала их. Потому что мне хотелось и синий, и красный, хотелось иметь их и не иметь одновременно. Так всегда было с мужчинами. Они вызывали во мне восторг и желание пристрелить. Возможно, кто-то посчитает, что такой как я тяжело существовать, быть постоянно терзаемой внутренними разногласиями и метаться между желанием обладать и уничтожить, но я существую. Как бы прискорбно или безразлично, или радостно ни было это заявление. Я это всего лишь я. Порой мне кажется, что я всего лишь создаю иллюзию контроля, обманывая себя, всех вокруг, весь мир, заставляя их верить в то, что пожелаю. В действительности, я верю в то, что мне внушают все вокруг, весь мир. А мой мир в камере Джокера является его прямым отражением: безумным, жестоким, плотным, как небо из костей и крови. Я продолжила нашу терапию, какой бы оттенок она ни приобрела. Он извинился, чем поверг меня в состояние шока, от которого я до сих пор пытаюсь прийти в себя. Джокер мало говорит, много шутит. Боюсь, что когда-нибудь его шутки могут показаться мне смешными, и тогда я составлю ему компанию в показе осенней коллекции смирительных рубашек. За эти несколько дней мне удалось узнать у него только лишь то, что ему не нравятся серые стены, он любит крики и шум, а так же попросил записать на диск звуки пыток. Конечно, я не собиралась этого делать, но, кажется, он начал раскрываться чуть больше. Сказал, что никогда не пытался узнать свои корни, хотя при желании мог это сделать в любое время. Что вся соль шутки заключается в полном отказе от себя старого, как и от попыток выяснить что-то. В этот момент его лицо показалось мне печальным, а улыбка натянутой, как будто он взял неправильную ноту на клавесине и сморщился от паршивой мелодии. Я знаю, что Джокер хотел бы узнать себя старого, но определенность пугает его больше, чем собственная фантазия, из которой он, словно маленький, прилежный шелкопряд ткет собственную линию прошлого. Того, каким оно могло бы быть и никогда не будет. Он все еще пытается нападать на меня, но мы ограничиваемся словестными перепалками и никогда еще шутник не пускал в дело иное оружие. Уверена, при желании Джокер способен рассечь мне горло игральной картой, однако пока я дышу и живу. Почему – не понимаю. Я провела обследование мозга и отправила кровь в лабораторию на анализ, в надежде найти хоть что-то, какой-то физический недуг, объясняющий его состояние. Пусть это будет опухоль, размером с яйцо или аномальный баланс аминокислот, но мои надежды рушились чистыми результатами. Физически Джокер был полностью здоров. Корни проблемы однозначно лежат в его детстве, которое остается похороненным среди сотен шуток. Детство – самая богатая и питательная почва для посадки психических отклонений, фобий и комплексов. Иногда он просит меня рассказать что-то о себе. И иногда я позволяю себе такую вольность, рассказав о первом шраме, и тогда шутник в ответ понимающе кивает головой, указывая на одну из многочисленных татуировок на теле. Говорит, что для него они как способ выпустить из головы несколько вертящихся без остановки слов на волю. Он интересует и волнует меня все больше с каждым моим посещением. Безусловно, за неделю с небольшим мы стали ближе, но я все еще боюсь его. Никогда не могу предугадать, что кроется за его словами или действиями – это насмешка клоуна или открытая угроза короля? Поскольку не было найдено никаких доказательств того, что сумасшествие наступило вследствие полученной травмы, то сильные препараты прописывать я не решилась. У него не было фаз параноидного или депрессивного состояния, истерий, однако могу выделить многие симптомы маниакального психоза. Возбужденное настроение является его нормой, какой бы она странной и анормальной не была. При социопатии не назначают бензодиазепин или любые другие кругленькие белые спасатели. Его обычное состояние – это повышенная жестокость, безусловно, он наслаждается чужой болью, однако, я не помню современных случаев, чтобы принудительно лечили садистов с манией величия. Он отмахивается от моих тестов, так что я не в силах поставить точного диагноза. Все, что я могу сделать, это давать небольшую дозу нейролептиков с седативным эффектом, чтобы делать Джокера более сговорчивым. Хотя мне кажется, что он щелкает препараты, не ощущая ничего особенного. Возможно, стоит повысить дозировку. Недавно он рассказал мне, как именно стал таким. Мы сидели за столом, и я делала несколько пометок к ответам на вопросы. – У каждого есть свой путь. На каждом пути должны быть острые углы, которые заставляют человека разбиваться об них. В лепешку. Сломав кости, – мужчина широко улыбнулся, когда я удивленно подняла взгляд на него. – Словно срываешься с обрыва. Человек сам приходит к этому моменту, разумно следуя подсказкам свыше. К точке сустава жизни. Я поставил свою в далеком прошлом, на одной из небольших фабрик Готэма. Я очнулся в чане с кислотой, точно помня, как падал, но все, что было за месяц, за год стерлось из головы. Стерлось, стерлось, Харли. Кислота не разъела мои кости и мышцы, и я смеялся так, будто это лучшая шутка в моей жизни, милая Харли. Мне стало не по себе от его слов, голос Джокера пропитывала ненависть, безумная, страстная, похожая на любовь в таком виде. Однозначно, он самый интересный пациент в «Аркхеме». Захватывающий, как лучший детективный роман, безумный, как Мартовский Заяц, удерживающий все мое внимание. С тех пор, как впервые почувствовала в руках силу, я ничего не боялась. Кроме него. И, пожалуй, меня полностью порабощает этот страх, когда я нахожусь с ним наедине, он заставляет меня плясать на его темном карнавале, примеряя разные маски, чтобы подобраться ближе к королю праздника. Я восхищена, шокирована и одновременно подавлена этими мыслями и чувствами. Однажды Джокер сказал мне: Харли, у тебя такая замечательная фигурка, которую ты прячешь в слишком длинную юбку и уродливую блузку. Я оскорбилась – это была лучшая блузка в моем гардеробе, сочетающая в себе строгость и элегантность. А он назвал ее уродливой, не моргнув и глазом, критикуя меня, будто я всего лишь бумажная кукла в его камере. Однако на следующий день я, долго колеблясь в выборе, не стала примерять вчерашний наряд. Джокер похвалил меня, сказав, что этот цвет идет к моему лицу. И еще на нем будет смотреться улыбка Глазго, от чего мои волосы, заколотые в плотный пучок, зашевелились. Сегодня должен был быть особый день, по-своему особый, так как я принесла маленький подарок Джокеру. Может, он разочаруется, что это не оружие массового поражения и не член Бетмена в узорной шкатулке, но все равно у него выбора нет. Мой подарок – это мягкая игрушка маленького арлекина. Шутник как-то жаловался, что ему одиноко в камере без своих друзей, так что я решила исправить эту ситуацию. Странности начались с утра. Приехав на работу чуть позже обычного, я медленно плелась по коридорам «Аркхема», едва не засыпая по дороге. Мой сон был отрывист и горек, как старый лист пожелтевшей бумаги. Неделя кинопоказа ужасов в моей голове еще не окончилась, но подходила к концу, поэтому сюжеты становились изощрение и больнее. Вселенная вращалась вокруг Джокера и я вместе с ней, в хороводе планет без устали танцевала в безликом пространстве. Мне снился шутник. Он словно гусеница прогрыз во мне дыру и поселился в сердцевине, и теперь я не знаю, как достать его оттуда. Возможно, стоит как можно скорее увидеть его, чтобы вспомнить ту сущность, которой он являлся и не забывать об этом впредь. Я была разбита тяжелой ночью в квартире, ставшей подобием клетки на сутки, поэтому даже коридоры лечебницы стали для меня спасением. Это случилось на втором этаже. Я решила размяться и пройтись пешком вместо поездки на дребезжащем лифте. Мимо проводили Файерфлая, плотно закутанного в смирительную рубашку, под неусыпным взглядом охранника. Коридоры «Аркхема» слишком узкие для того, чтобы свободно пройти двум людям, так что я предпочла прижаться к стене, пропуская процессию вперед. Насколько я знала, этот парень настоящий псих, клинический. Пироман, поджигает людей, дома, здания, все, что способно воспламениться, он настолько безумен, что ни один преступник не смог долго сотрудничать с ним. Таким здесь самое место, и если бы не помешательство Светлячка, то он бы угодил куда-то пострашнее, чем Остров Слабсайд** . Я без особого любопытства рассматривала его: обгоревший до неузнаваемости он, должно быть, счастлив видеть на себе предварительные ласки, оставленные огнем. Все мы лишь органика. Проходя ровно напротив, Светлячок повернулся и чуть склонился в легком поклоне. Охранник толкнул его, так что тот чуть было не упал, и вскоре эти двое исчезли из моего поля зрения в комнате интенсивной терапии. Слышала, что парня держат в ледяной ванне пару часов, чтобы отбить любовь к огню, хотя, как по мне, такое только увеличит тягу к теплу. Но что, черт возьми, это было? Это был поклон? Или мне почудилось? Ничего не понимая, я проследовала в свой кабинет и глянула на настенные часы. Было почти десять утра, а это значит, что наступило время, когда вся охрана поднята на уши: пациентов выпустили в общую комнату, чтобы они могли общаться и отдыхать от тесноты камер. Поразительно, но «Аркхем» был и остается лечебницей для душевнобольных, а не тюрьмой, поэтому банальные удобства заключенным обеспечивают. Основная цель этого места – вылечить преступников, которые нарушали закон в бессознательном состоянии, и выпустить своих пестрых пташек на волю. И плевать, что больше половины возвращается назад, а вторая попадает в Белль Рив. Возможно, металюди просто не поддаются обыкновенному человеческому лечению. Закинув вещи в кабинет и накинув халат, я поднялась на четвертый этаж, где располагалась комната для отдыха пациентов. Раньше она была на первом уровне, но опытным путем все поняли, что давать психам разгуливать там близко к земле слишком опасно, даже не смотря на плотные ряды охранников. У каждого порядка заключенных свой час посещения, как правило, сперва выводят самых опасных, чтобы поскорее запихнуть их обратно в клетки. Хотя некоторым и вовсе не дают свободы – мистера Фриза я не видела ни разу на протяжении всей работы в «Аркхеме». Джокер должен быть сейчас в общем зале, так что я поспешила, пока заключенных не разогнали обратно. Мне было интересно увидеть, как он ведет себя среди остальных пациентов, какими были его поступки и слова. Хотелось изучать его, как экзотичное животное, как он наблюдал и изучал меня саму. А за крепким плексигласом я была в полной безопасности, в окружении знакомых, осточертевших рож коллег, в броне из запаха горелого кофе из старой кофемашины и шелеста бланков для рецептов. Я шла по «Аркхему» и училась не замечать крики и стоны. Это место напоминало мне старые лечебницы пятидесятых годов, когда гомосексуализм лечили терапией отвращения, а нимфоманию электрошоком. Странно, но давно известно, что безумное поведение заразительно, только мы почему-то по-прежнему держим всех психов в одном месте, и колдуем, колдуем, пытаясь сделать тухлую рыбу свежей в одной большой сточной яме. Все усилия врачей чаще всего сводятся к нулю только одной атмосферой «Аркхема». Однако, как бы там ни было, иного решения оградить здоровые умы от бредящих пока не изобрели. Прошел год с моего поступления сюда в качестве интерна, но я все еще не могу привыкнуть к затхлому душку, проносящемуся по всем этажам как неутомимый Гольфстрим. Клоуна я взяла с собой, подумала, что глупо и смешно оставлять игрушку в кабинете, хотя уже сама идея такого подарка казалась мне в крайней степени идиотской. Спрятала малыша-арлекина во внутренний карман халата, благо, игрушка и правда была совершенно малых размеров. В комнате наблюдений за залом для отдыха уже сидели несколько человек: Сарра Смит, горько вздыхавшая над черничным кексом, расковыряв его до уродливого и неаппетитного состояния; Джонатан Крейн, как всегда собранный и представляющий идеал врача «Аркхема»; и Элис Синнерс, почтившая визитом своих подданных. Я удивилась, но не подала вида, взяла пластиковый стакан и налила светло-коричневой жижи из кофемашины. Мой латте увял в первую секунду, показав несостоятельность пенки. Плюнув на все, долила воды и решила разбудить себя этаким импровизированным американо. Вкус был бы омерзителен в обоих случаях, но кофеин все равно попадал в кровь. – Славный денек, да? – сказала я, сев в кресло напротив плексигласа. Комната для врачей была достаточно похожей на отделение для пациентов: мягкая мебель потрепанного вида, столики, вечно зеленые растения и яркая лампочка под потолком. Разница в том, что для заключенных были предусмотрены настольные игры и даже музыкальный проигрыватель. Обитатели «Аркхема» высшего порядка заполнили комнату, но я без особого труда нашла среди них Джокера. Именно я настояла на том, что ему необходимы такие прогулки, на прошлой неделе у меня не получилось понаблюдать за ним, но в этот раз я не упустила редкой возможности. Шутник устроился в кресле посреди зала, кажется, воображая, что это трон, и некоторые пациенты подыгрывали ему, приторно лебезя вокруг. Да, он знаменитость в здешних кругах. – Безнадежно… – вдохнула Сарра, ковыряя пластиковой вилкой кекс. – Шляпник доводит меня до безумия. Он считает меня матерью Алисы и постоянно спрашивает, когда мы будем пить чай. Я проигнорировала Смит, мое состояние все еще оставалось в руинах, так что отпускать остроты по поводу ее возраста мне не захотелось. – Вы опоздали, мисс Квинзель. Есть внятное объяснение этому? – без приветствия спросила Синнерс. – Пробки. Извините, сумасшедшее утро. Больше не повторится, – говорю я серьезным тоном, стараясь не морщиться от горького кофе. – И не забудьте предоставить мне объяснительную по этому поводу. Еще вы должны передать мне свой отчет, о проделанной с Хамфри Дамплером работе. Надеюсь, для вас это не слишком большая нагрузка, Харлин. Старая дрянь. Она произнесла мое имя как египетское проклятие, после которого небо окрасится кровью, а вода превратится в песок. Шалтай-Болтай был нечто вроде выпускного проекта, который я выполняла перед Джокером. Вместе со мной занимался Крейн, так что особых проблем не было, тем более что Хамфри в душе настоящий мягкий одуванчик, только габариты мешают быть аккуратнее с человеческой плотью. Этот отчет давно был у нее, но Элис видимо находила в этом своеобразное удовольствие – постоянно стирать его и требовать заново. Она пытается давить на меня, но это выходит жалко и смешно. Если бы мы жили в мире геометрических фигур, Синнерс была бы аккуратным шаром, мечтающим стать тяжелой прямоугольной плитой. – Ничуть, мисс. Я сегодня же выполню все задачи, не беспокойтесь, – тоном превосходного сотрудника отрапортовала я, разве что, не поправляя воображаемый галстук и не отдавая честь. Элис хмыкнула и промолчала. Я могла бы сказать парочку фраз, которые задели за живое этот кусок древнего ископаемого, разыгрывающего двойного агента с темными делишками за душой. Но благоразумно промолчала, памятуя, что мне тут еще работать дальше. Я отлично управляюсь со своим языком. – Непродуктивное начало дня, – сказал Джонатан без улыбки. Он вообще редко улыбался, но выходило это каждый раз так, что мне хотелось закрыть глаза монетами и сыграть в ящик. – Карло сегодня молчалив. Сидит в углу, ни с кем не говорит. Хотя почем знать, может это оболочка, а сам он уже в свите Джокера. Глиноликий, способный отделять от себя «грязь», из которой состоит его тело, и делать нечто вроде обманки из нее, я слышала о нем от Крейна. Убийца, который играл монстров и маньяков в фильмах ужасов, а затем попросту перестал различать, где явь, а где вымысел. Граница стерлась, и жертвы на экране стали жертвами в жизни – наверное, самый большой страх киноактрис. Его запихнул сюда Бэтмен, как, впрочем, и добрую половину остальных обитателей «Аркхема». Интересно то, что специалист по фобиям работает с тем, кто привык олицетворять ужас. – Да, Джокер сегодня явно в приподнятом настроении, – произнесла Элис. Это слегка задело меня, но я все еще могла контролировать себя. Какое право она имеет что-то говорить по поводу моего пациента? – Кому как не вам знать о состоянии больных, мисс Синнерс. Вы получаете отчеты о проделанной мной работе каждую неделю, – ответила я, с улыбкой взглянув на старшего врача, которая напоминала мне истоптанный цветок лилии. Нечто свежее и благородное еще хранилось в общих чертах, но в целом это не более, чем мусор, никуда не годный, никому не нужный. – Конечно, мисс Квинзель, – безразлично заявила Элис и заинтересованно спросила у Крейна: – ты все записываешь? Я не могу торчать здесь полдня и смотреть за каждым движением Джокера. – А не слишком ли много внимания к моему пациенту? – с нажимом спросила я, вставая с кресла и подходя к Синнерс почти вплотную. Старая фригидная стерва, у нее вечно на уме одно, но оно качественно фильтруется, прежде, чем сорваться с языка. Меня насторожили ее слова, работать с Джокером могла только я, у каждого врача были свои пациенты. Она нарушала природные границы, и это нервировало меня. А я не люблю беспокоиться по пустякам. – Это просто для заметок, Харлин. Не нужно сразу кидаться в атаку. Тебе же эти записи могут пригодиться, – сухо улыбнулась главврач, вскользь посмотрев на меня. – Атаку? Мисс Синнерс, если я кидаюсь в атаку, мои жертвы мне ничего уже не говорят, – усмехнулась я. – Более того, я прекрасно справляюсь своими силами, без чужих подачек. Конечно, это небольшая ложь – я часто пользуюсь записями, сделанными моими предшественниками. Но мне не нравилась снисходительность в ее тоне. Она не упускала выгоды нигде, без угрызений совести подставляя докторов. – Бога ради, Харлин, ты всего лишь беседуешь с Джокером несколько часов в день, не больше. К тому же мы не знаем, когда случится то, что случится, так что важно сделать любые пометки, которые могут помочь в изучении заболевания, – более резко произнесла Элис, явно начиная раздражаться от моего напора. Мне стоило больших усилий, чтобы не впечатать ее убогую, морщинистую рожу прямо в плексиглас, который занимал все внимание Синнерс. В этот момент что-то будто кольнуло меня, внезапно, больно, под самые ногти, и я резко посмотрела в центр комнаты. Прямо на Джокера, который по-прежнему восседал на троне в окружение королевской свиты высшего порядка, и наблюдал за мной точно так же, как я планировала наблюдать за ним. Как за экзотическим животным, разрывая губы в широкой довольной улыбке, словно я была всего лишь актрисой в немом театре перед ним. Это разозлило меня еще сильнее, так, что я ответила: – Ты говоришь о том моменте, когда Джокер прирежет меня, верно? – кажется, на этих словах подняла голову даже печальная Сарра, оторвавшись от пыток маффина. – Это случится не раньше, чем ты уйдешь на пенсию. Я в полной безопасности, можешь убедиться сама. Элис готова была поперхнуться воздухом от возмущения, но вместо того, чтобы продолжать бессмысленную перепалку с ней, я подошла к двери, ведущей в общий зал, и быстро ввела код доступа. Толкнула в спину охранника, сонно преграждающего мне путь, и зашла внутрь. Все произошло так быстро, я едва успевала осознавать свои действия до конца. Кажется, во мне есть ген самоубийцы. Как я уже говорила, мне прекрасно удается держать свои эмоции под замком, пока дело не касается Джокера. Тогда мне буквально сносит крышу, будто я проецирую мир шутника на себя и начинаю действовать по его правилам, отдаваясь вспышкам импульсов. Его имя служит кодовым словом, чтобы я поступала против своего обыкновенного поведения, тьма заполняет мою голову, как ядовитый газ. И я перестаю что-либо видеть, пробираюсь на ощупь. Я остановилась на входе, осматривая в миг лишившееся звуков помещение. Тишина убивала меня, как не мог убить цианистый калий. Не физически. Кристально-белая отрава будто образовывалась в воздухе под взглядами убийц и психопатов. Я почувствовала себя в центре безумного праздника, будучи незваной гостьей. Охранники по всему периметру глядели на меня, как на солдата, кинувшегося на гранату. Пожалуй, ощущала я себя точно так же. Пациенты обратили ко мне взоры, кто с азартом, кто с безразличием или затаенной злобой, и только Джокер будто ожидал такого поступка. Он смотрел на меня, чуть склонив голову в бок, сидя на потрепанном кресле со сворой безумных придворных, подобных правителю. Джоан была права – его не зря зовут королем преступного мира. Шутник вызывает восхищение или страх заключенных всех мастей. Я вглядывалась ему в глаза, стараясь держать этот хрупкий, ненадежный контакт, словно это могло спасти меня. Отступать нельзя, все равно, что принять поражение. Этого не было в моих планах, так что, положив вспотевшие кулаки в карманы халата, я медленно, напряженно следя за малейшим шевелением тени рядом с собой, подошла к Джокеру. Беспокойство владело мной на сознательном уровне – я вошла в вольер к аллигаторам, изголодавшимся по свежему мясу. Но всюду были охранники, и это немного успокаивало меня, ровно настолько, чтобы добраться до шутника гордо подняв голову. – Доброе утро, – поздоровалась я, ощущая себя еще более беззащитной, чем в его камере. Беспомощной, даже бессильной, словно вся моя бравая мощь испарилась как произнесенные вчера слова. Я была в его владениях и понимала, что по взмаху руки меня разорвут на клочки белого хлопкового халата и пучки вен быстрее, чем охранники ступят шаг. Мысленно я была тореадором, который настойчиво дразнит быка развивающейся мулетой, насмешливо отрицая собственную гибель. – Утречка, Харли, – тихо засмеялся мужчина, а Шляпник, стоящий у изголовья кресла, захихикал в тон королю. – Присядь, давай немного… поболтаем. Кто-то из пациентов без лишних слов притащил мне стул из угла, услужливым жестом предложив сесть. Стараясь сохранить самообладание, я повиновалась, чувствуя на коже десяток плотоядных взглядов. Это злило меня, злило без каких-то посторонних чувств, все их взоры и кроткие шепоты, как придворные карлики за спиной правителя. Меня пугал Джокер, все остальные приводили в раздражение своим присутствием. – Ты так хотела увидеть меня, что решилась войти? Смелая-смелая, – качнул головой шутник, закатывая глаза. Белые пустые глазницы смотрели на меня, и я видела в них маску, которую надевают короли перед двором. Мужчина склонился вперед, возвращая зрачки на место. – О чем же ты думала, Харли? – Просто хотела проведать вас, – сказала я, почувствовав, что фамильярничать в присутствии свиты опасно. Джокер улыбнулся, сверкая металлическими протезами. – Я принесла вам кое-что, – сказала я, ощутив, как игрушка неестественно выпирает в области груди и Джокер азартно смотрит на эту часть моего тела. Дарить этого чертового арлекина в окружении остальных заключенных было самой дрянной идеей за все утро, но второй по сравнению с тем, чтобы ворваться в общий зал. Я достала клоуна и протянула его мужчине, который медленно взял дар в руки и помял игрушке животик большими пальцами. – Подумала, вам понравится. Арлекин стремительно прилетел мне в лицо, сильно ударив по щеке алюминиевыми колокольчиками на колпаке. Упал на колени. А я потерла место удара, чувствуя, как расползается красный след. Мне не было обидно, такого исхода я ожидала. – Плохо, плохо, плохо, – разочарованно покачал головой Джокер. – Никуда не годится, Харли. Ты считаешь, что мне понравится тряпичная кукла вместо живой? – Живой? – непонимающе переспросила я. Мужчина встал и подошел ко мне, смотря сверху вниз. Мне казалось, он может раздавить меня башмаком, на кончике которого сидит сам апостол Павел, готовясь раскрыть мне поеденные ржавчиной врата в рай. Джокер склонился, довольно улыбаясь, следя за моим лицом, как рыбак смотрит за бьющимся в лодке уловом. Я наблюдала за ним, а он наблюдал за мной. Я боялась его, но не боялась умереть. Словно мысленно была уверена в своей неприкосновенности или в том, что смерть от рук Джокера будет для меня быстрой и лишенной боли. Он схватил меня за горло, чуть приподнимая со стула. Я никогда не думала, что мое тело такое тяжелое, пока меня не заставили повиснуть на одной нижней челюсти в руках Джокера. Это длилось не более секунды, я тут же привставала, стараясь минимизировать травмы. Краем глаза заметила, как дернулись охранники, но я предупреждающе вскинула руки, заставляя их застыть на месте. Если здесь начнется потасовка, все закончится бунтом и побегом, а моя жизнь ляжет в землю, как неизбежная жертва. Умирать я не планировала, но эта непоколебимая уверенность в том, что мне удастся провернуть этот наглый поступок и выжить сидела в подкорке создания, как червь в сердце. Возможно, именно поэтому я совершила этот самоубийственный для других шаг, подсознательно проверяя – убьет или нет. Это убеждение шло откуда-то изнутри, мне хватило взгляда в помешанные, но полные осознания собственных действий глаза шутника. Я чувствовала, как сжалась под сильными пальцами гортань, сужаясь в одну тончайшую трубку, едва пропуская воздух. Чувствовала себя как пловец на огромной, полной тьмы глубине, пытающийся выплыть, как человек накануне операции – нужно просто немного потерпеть, сжать кулаки и выстоять. – Ты наблюдаешь за мной, я наблюдаю за тобой. Но, согласись, порой так интересно отступать от правил игры и поработать руками, – засмеялся мужчина. Я вцепилась в его руку, пытаясь разжать пальцы, но мне не удалось даже немного подцепить их. Я задыхалась, но не умирала. Тонкая грань между одним и другим, человек ходит по ней всю жизнь, не замечая этого, поскольку все зависит от точки зрения. Мне не было страшно. Скорее чувствовала предел возможностей, край осознанного понимания во что превращаются наши отношения, меня захватывало любопытство и желание вырваться, спрятаться в безопасное место, если таковое существовало. – Мистер Дж*** …– прохрипела я. Весь мой мир в эти минуты был сосредоточен в адских прозрачно-зеленых глазах. Исчезли счета, отчеты, объяснительные, спортзал и выпивка в центре Готэма. Землей был зрачок, черный, расширенный; водянистым солнцем радужка; а жизнь скопилась в багровом свечении сумасшествия. – Мистер Джей*… мне нравится, Харли, – задумчиво кивнул Джокер. – Друзьям всегда нужно придумывать забавные прозвища друг другу. – Прошу вас… – сделала еще одну попытку сказать что-то. Мужчина закинул голову назад и закричал, пронзительно громко, оглушающе, а затем крик резко перешел в дикий хохот. Я болталась в его руках, как беспомощная тряпичная марионетка, слушала смех, и нечто внутри, в корнях личности, обрывалось. Волокна нервов переплетались в моем теле, как тонкие змеи. Мне казалось, что я слышу звон колокольчиков на колпаке того самого малыша-арлекина, столь чистый, первородный звук. Он был всюду. И я не боялась, смотря в подернутые пеленой страсти глаза Джокера, будто стоит мне начать сопротивляться, он сломает мою шею двумя пальцами. Я терпела, цепляясь за руку мужчины, не царапая кожу, но пытаясь перехватить воздуха. Видимо, лимит на шалости истек и охранники были готовы к настоящему штурму, потому что шутник притянул меня ближе, и я ощутила горячий язык на своей щеке, прошедшийся по тонкой саднящей царапине. Джокер сказал: – Я знаю, что тебе это нравится. Харли-Харли, я вижу в тебе так много потенциала. Затем он с силой откинул меня в сторону. Я повалилась на пол, чуть ударившись об стену затылком, и перехватила горло, еще хранившее холод пальцев Джокера. Охранники оперативно скрутили всех пациентов, особенно буйных усмирив оружием. Сердцебиение вызывало легкую тошноту, тошнота головокружение, а из-за головокружения подкашивались ноги. Выходя, шутник, с заведенными за спину руками, подмигнул мне. Я одержимо следила за тем, как его выпихнули из комнаты, а после мне все еще чудилось, что он находится рядом со мной, смеясь, спрашивая, что это со мной такое и почему я сижу на полу. Тут же подбежали Крейн и Смит. Сарра что-то взволнованно рассказывала о том, как это было ужасно, что мне непременно нужно выпить горячего чая и взять выходной. Такой стресс! Я жестко отпихнула ее от себя и встала на ноги, покачиваясь. Это был не стресс. Это было возбуждение. Я отчетливо чувствовала его в крови, в дыхании, в повышенной чувствительности кожи. Я боялась неопределенности действий Джокера, но насилие было самым простым вариантом событий, тем, чего я никогда не боялась с самого детства. Меня переполняла сила, она врывалась в тело вместе со сладким, долгожданным воздухом. Точно так же, как когда сломала руку отцу или избила задиравших меня ребят. Погребенное под слоем отчетов и оплаченных налогов чувство. Но не забытое. Джонатан подхватил меня под руку и покачал головой: – Ты доказала, что фаворитка Короля. Но сейчас тебе лучше дать себя осмотреть. С горлом были пустяки, пара синяков, не больше. Меня пытались запихнуть в бинтовой ошейник, на что я ясно дала понять, что не нуждаюсь в неотложной помощи. Я все думала – это был идеальный шанс для Джокера убить меня, тем самым доказав свою власть над «Аркхемом» и усилив влияние на каждого зрячего и не глухого заключенного. Однако я все еще жива, рассматриваю фиолетовое ожерелье, оставленное шутником. Это его подарок мне, как и моя жизнь. Кажется, я начинаю понимать, что он не способен показать расположение иным способом. Как только меня выпустили от медсестры, я со всех ног помчалась в свой кабинет, открыла настежь окно, желая ощутить ледяной осенний воздух на горячей коже. Мелкая морось и пасмурный свет – в Готэме никогда не бывает светло, словно вечная полярная ночь. Мне нужно было оказаться одной. Унять сердцебиение, сказать себе – я все еще лечащий врач Джокера. Я трогала мокрые прутья черной решетки. Вдыхала запах опавших листьев, пытаясь сказать себе, что эти королевские почести не должны приводить меня в замешательство, граничащее с восторгом.