Queen of Hell

27 сентября. Особым вниманием я всегда одаривала картины Хитчкока, те, что приходились на ранний период его творчества, еще черно-белые, наполненные давлением серого экрана и гримасами умерших актеров Голливуда. Самой любимой лентой была «На Север через Северо-Запад», конечно же, еще девчонкой я засматривалась на известную сцену нападения самолета на главного героя в кукурузном поле. Непонимание, настороженность, а затем сменяющие друг друга кадры борьбы одного беспомощного человека против железной машины – думаю, именно об этом говорит каждый фильм Хитчкока. В этом он напоминает Кафку, одинаковое неизбежное поражение маленьких людей перед могуществом системы. Сегодня после работы я зашла в кино. Вечерний сеанс в маленьком зале заведения, работающего с ранних пятидесятых. Сидя на последнем ряду, я представляла, как здесь когда-то сидели агенты ФБР под прикрытием, отдыхая от попыток втереться в местные банды мафии, которые буйствовали в Готэме где-то до восьмидесятых годов. Рядом бы утирали льняным платком разрумяненные лица подружки мафиози, ведь на экране непременно бы крутили очередную романтическую мелодраму с блондинкой типажа Марлен Дитрих в главной роли. Быть подругой мафиози вряд ли тогда было особенно весело – в любой день могли прийти агенты, вежливо постучаться в твою дверь и потребовать рассказать все, что ты знаешь. Выбор был из двух вариантов: выдать всю информацию и поддаться давлению машины или пытаться перехитрить самолет в кукурузном поле, попросту спрятавшись. По сути, вся наша жизнь похожа на ту сцену из «На Север через Северо-Запад», буйная детская игра с непредсказуемым финалом под дождем химикатов. Но во время окончания промысла мафии в США хотя бы было чем заняться – все танцевали под Beatles, пили Кровавую Мэри с ломтиком огурца и верили в то, что Третья Мировая война никогда не начнется, а Корейская обязана прекратиться. Я почти не смотрела фильм, хотя он нравился мне. Это был единственный в Готэме кинотеатр, где до сих пор показывали шедевры кинематографа, снятые до моего рождения. Так, сегодня я взяла билеты на «Унесенные Ветром» с Кларком Гейблом и Вивьен Ли, похожей на маленькую черную уточку. Сомневаюсь, что выручка с заведения была большая, организаторы скорее держали его из патриотизма, но я была искренне рада, что у меня есть возможность провести вечер вторника в таком месте. На экране как раз мистер Батлер ужаснулся белым панталонам Скарлет и заявил, что французские модницы давно не носят такое. О’Хара возмутилась и назвала мужчину не джентльменом, зато он убедительно высказал, что она также не является леди. С какой-то стороны мне нравились их отношения, его постоянные подначивания и необходимость бороться с ней. Возможно, именно из-за дымной атмосферы нуара и романтической подоплеки фильма, я подумала, каково было бы быть подружкой Джокера. Это непременно были бы шестидесятые. Готэм еще не превратился в промышленный мегаполис, но уже был достаточно крупным городом, чтобы мафиозные группировки обрели грандиозный размах. Конечно, он был бы боссом каких-нибудь «Болотных Ангелов»* или вроде того, конечно, он ходил бы с тростью и в строгом костюме, а любому, кто посмеет спутать его с Джонни Галло, сносил бы голову одной пулей точно между глаз. А какая бы была моя роль в этом всем? На ум сразу прошли кадры из какого-то фильма, который я смотрела еще в детстве, нечто о девушке, которая очаровала юношу своим танцем на вечеринке общих знакомых. Должна признать, рок-н-ролл заставит сойти с ума и пуститься в танец даже засохшее бревно. Джокер бы увидел меня, исполняющую безумные движения, мы бы закружились под заводную музыку в потоке взметающихся юбок и девичьего смеха, пока не поняли бы, что это то самое. Затем была свадьба, по всем основным канонам мафиозного мира: алые розы и несколько итальянцев, о которых я не слышала бы раньше ни слова. Красное вино и белая фата, самый счастливый день в нашей жизни, ведь так все говорят и пишут. Джоан в персиковом платье смахивала бы радостные слезы, мы обнялись бы, но достаточно холодно, чтобы стало понятно – как прежде уже не будет, настал конец эпохи. Джокер в белой рубашке и черной бабочке, классический гангстер, разве что автомат не торчит из-за спины как свадебный подарок. И тут я оборвала себя. Хотела даже ударить по лицу, но подумала, что хоть в зале и сидит несколько человек помимо меня, это будет выглядеть слишком странно. О чем я думаю? Что заставляет меня думать об этом, мечтать, представлять так живо, что я практически почувствовала приторно-сладкий запах букета из лилий и басистый голос священника, спросившего меня: «Согласны ли вы»? Наверное, я идиотка, раз размышляю о чем-то подобном, ведь, по крайней мере, это неэтично и неправильно, на худой конец невозможно. Джокер мой пациент, сумасшедший убийца, злодей из самой страшной сказки – реальной жизни. До сих пор не могу простить себя за те мысли, они недостойны меня как профессионала, унижают как женщину и, в конце концов, смешны до коликов! Сейчас мне кажется, подобные образы пришли ко мне из-за того, что случилось несколько ранее, во время рабочего процесса. Я настояла на том, чтобы встреча прошла в моем кабинете, оперировав такими аргументами, как повышенный стресс у моего пациента от заточения в камере без возможности видеть внешний мир. Обращаться с людьми нужно соответственно, даже если это больные социопаты, угробившие парочку миллионов горожан. Возражать никто не стал, так что охранник привел Джокера прямо ко мне. Я почувствовала, что обстановка стала интимнее, как только он вошел в комнату, с любопытством глазея по сторонам, словно вместо пары картин с цветами, кожаной кушетки и рабочего стола с педантично разложенными папками, он видел безоблачное небо воспетой в поэмах юной Греции, овеянной запахов орехов и свежих олив. Я внезапно почувствовала, что моя юбка слишком коротка, когда взгляд мужчины коснулся меня. Что удивительно, поскольку бы сама Скарлет О’Хара оценила бы приличную длину. Мне пришлось одернуть юбку под смешливым взглядом Джокера, а затем неуклюже присесть на стул в изголовье кушетки. – Так-так, что тут у нас? Ты любишь цветы, Харли? – спросил мой ганстер, присаживаясь на кожаный диван, и внимательно посмотрел на меня. На этот раз мне показалось, что вырез на блузке обнажает куда больше, чем положено, но я поборола желание застегнуть пуговицы под горло. Я чувствовала себя обнаженной в присутствии Джокера, но до сих пор не понимаю, хорошо это или же плохо. Однако, учитывая, мои последующие размышления и образы – все хреновее некуда. – Да, на самом деле люблю, – сконфуженно ответила я, не ожидая такого начала. Для меня скорее было более привычно начитать беседу с парирования очередного предложения принести ему удавку и поиграть с ней у него на глазах. Я взяла с колен планшет, на который загодя прикрепила несколько листов для записи беседы, и щелкнула ручкой. – Поболтаем? – широко улыбнулся мужчина, поняв, что игра стартовала, а проигрывать мы оба не любим. – Что ты еще любишь? – Битлз, вино, поездки к морю, – ответила я и улыбнулась от души. Еще в университете преподаватель настоятельно рекомендовал улыбаться и давать ответы на всевозможные вопросы пациентов, таким образом располагая их сделать тоже самое взамен. Вряд ли он догадывался, что хоть один из его студентов будет работать с Джокером, но пользоваться опытными знаниями может быть полезно в моей ситуации. Джокер смахивал на покорного пациента, но я прекрасно понимала, какая это ловкая обманка, и больше не собиралась попадаться на удочку. Еще не успела позабыть тот случай, когда он чуть было не взял с меня слово сыграть на спор в карты, а в случае проигрыша на кон было поставлено нечто посерьезнее раздевания. Гангстер одобрительно кивнул на мои слова и сказал: – Мне тоже нравится Битлз, особенно композиция «Bad Boy». Строки про собаку в стиральной машине и канарейку… особенно. А какая твоя любимая песня, тыковка? – спросил мужчина, дернув плечом, словно почесал за ушком своего демона. Я склонила голову и улыбнулась шире: никогда бы не подумала, что Джокеру нравится Beatles! Я чувствовала себя настоящей старухой, скрипящей могильным тоном над современной музыкой, когда Джоан приглашала меня куда-то потанцевать, потому что не особенно люблю электронику и все тому подобное. Лиланд возмущалась, что я веду себя как реинкарнация ее тетушки, но я только разводила руками. А тут внезапно нашелся человек, поддерживающий мой интерес. Ну кто бы мог подумать, что в Джокере я найду любителя музыки? – Мне не особенно нравится песня «Bad Boy», не люблю истории про задир. Это… напоминает мне о неприятном. Я обожаю песню «Twist and Shout». Не знаю, зачем я это говорю, – вздохнула я, начиная терять положение «врач-пациент» и медленно перетекая в «два меломана». И не то, чтобы мне это не нравилось, встреть я Джокера на автобусной обстановке или в супермаркете напротив рядов с овощами, мне было бы безумно приятно поболтать с ним о чем-то подобном, выпить вечером по бокалу вина, а затем… Черт. А затем я возвращаю в себя реальность, напомнив, что ганстер не сидит передо мной в смирительной рубашке только потому, что я до хрипоты уверяла Синнерс во вреде подобной компании в моей терапии. Соберись, Харли, сказала я себе, но ни черта не вышло. Харли распадается на части, и я чувствую это острее, чем кто бы то ни было. – Почему же не нравятся задиры, малышка? Кто-то дразнил тебя в детстве? – спросил в ответ Джокер, и сложил пальцы замком под подбородком. Он был так спокоен и расслаблен, словно мы старые друзья и всего лишь устроили тематический вечер игры в больницу. Мне нравилась его непосредственность, и пугал мой отклик на нее. Я не хотела много говорить на эту тему, но на вялые попытки уйти от разговора Джокер несколько изменился в лице. Игра начала пропадать, а в трещинах маски проступил истинный облик – злость в его взгляде быстро переубедила меня. – Это было много лет назад, так что я не помню всех деталей. Его звали Питер Мориган. Он был лучшим учеником в школе, сынок богатых родителей, живущий в центре Готэма и разъезжающий на дорогующей тачке. Шутник внимательно слушал меня, порой подбадривая активным киванием, словно бы для него и, правда, что-то значили мои слова, облекающие окаменелое прошлое в действительное настоящее. Меня смущал его интерес и радовал, это хотя бы нормальное проявление человеческой симпатии. – Мы часто соперничали по учебе – нормальное дело для двух сильных учеников. Мне всегда казалось странным, что такой, как Пит решил обучаться в простой средней школе. Никаких приватных учебных заведений, понимаешь? – Я взглянула в глаза своего пациента, будто пытаясь найти там видимый отклик. Джокер сказал: – Может быть, он хотел стать фермером вести простую жизнь? Ну, как Чарли Фриман*. Некоторым это нравится – копание в грязи и земле. – Сомневаюсь, сейчас он работает в местной прокуратуре, насколько мне известно, пришел на замену Харви Денту. Та грязь, в которой копается он, далека от природной. Мне кажется, что ему нравилось быть выше среди тех, кто его окружает, так что обычная школа неплохо отвечала этим запросам. – И что было дальше, Харли? Говори, не бойся. Это останется только между нами, – сказал Джокер и улыбнулся, непривычно мягко, а затем улыбка исчезла с его лица так же стремительно, как появилось. Это было ужасающе и завораживающе одновременно. – Ну же, почему ты такая серьезная? Улыбнись, детка. И я повиновалась, с радостью отдав улыбке тепло, что раскрывшееся во мне от слов шутника. Не понимаю, что это было, Джокер был и остается для меня сложнейшей загадкой. Неужели поразительный контраст неприкрываемой жестокости и безумия в Джокере имел и иную сторону – не только боль об утерянном прошлом, что делало его похожим на покинутого мальчишку, но и тонкий, как хрупкая фольга, налет некогда позабытого света? Я не знаю этого, но хочу верить. По крайней мере, этой верой я прикрываю остатки самой себя – если гангстер имеет хотя бы нечто общее с классическими плохишами, то у меня есть шанс. Если он всего лишь обаятельный психопат, я пропала. – Он смеялся надо мной. Над моей семьей, называл «семейка кроликов». Однажды я обнаружила свой шкафчик полностью забитым морковью и ботвой. И все в этом духе. Ничего особенно, мне нечего рассказывать. – Какой был самой ужасный его поступок? – серьезно спросил Джокер, прищурившись. – Сложно сказать… – задумчиво ответила я. – Мне было пятнадцать. Они с дружками поймали меня вечером, когда я возвращалась с работы, связали и бросили в машину. Отвезли меня загород к побережью, избили и нацепили наряд клоуна. Вернулась автостопом, дома никто не заметил моего отсутствия, так что все закончилось более менее благополучно. Но после этого в школе ко мне приклеилось прозвище «Арлекин». Иногда… иногда мне клоун снится в кошмарах. Я замолчала, вспоминая все в деталях. Всю дорогу я слушала их пререкания, стоит ли насиловать меня или нет, и мне хотелось стать глухой пусть даже на всю жизнь, только бы не слышать их голоса. Я пыталась вырваться, но это было бесполезно – один беспомощный человечек против армии, я была как типичный герой рассказов Кафки. Лишенная достоинства, потерявшая мужество, брошенная всем миром. Я помню, что это был один из тех немногих моментов, когда мне действительно было страшно. Не жутко, нет, это чувство не похоже на то, как ты идешь по темной улице и оглядываешь на каждую подворотню. Это чувство, словно пока ты оглядывалась, нет ли в переулке придуманной тени, кто-то подкрался сзади и приставил нож к горлу. И уже не играет воображение, уже не подбираешь мысленно приемы самозащиты и думаешь в очередной раз, что неплохо бы купить перцовый баллончик. Всего лишь стоишь и понимаешь, что от возможности до результата один шаг, шаг, который ты пропустила. И в игре ведет теперь другой. Мы остановились, и ребята переговаривались, а затем выволокли меня из машины. Начали раздевать, и я подумала, что сейчас случится то, чего боится каждая девушка. То, после чего она ненавидит свое тело, поскольку оно послужило орудием, направленным против ее личности. Я решила вырываться и пинаться до последнего, пусть бы они сломали мне ноги, насиловать калеку с выбитыми костями стал бы тогда не каждый. Однако после того, как меня раздели, они начали пытаться нацепить на мое тело какие-то тряпки, крепко перехватив за руки и ноги. Я ничего не слышала. Иногда дети говорят, что покидают свое тело, когда мама и папа ссорятся, а я отреклась от зрения и слуха. Закончив со мной, ребята завели машину и уехали. Пару секунд я лежала тихо, неподвижно. Представляла, что меня убили и упаковали в черный мешок, как в «Твин Пикс». Я была той самой Лорой Палмер, только меня не привлекала работа в публичном доме и сатанинские культы, газеты писали бы обо мне нечто вроде: «Тело юной Харлин Квинзель было обнаружено выброшенным на берег сегодня утром. Она была ученицей старшей школы, лучшей гимнасткой в районе. Юная победительница городских соревнований ушла из жизни так ужасно и скоро». Пожалуй, это и помогло мне прийти в себя. Я не собиралась «уходить из жизни так ужасно и скоро». Осторожно коснулась лица, словно не веря, что оно все еще мое – кожа была влажной и липкой. Отодрала ленту с глаз, со рта, зубами порвала на запястьях. Они бросили меня у побережья, за пределами города. Натянули костюм клоуна – нелепый цветной комбинезон и широкую футболку. Бросили рядом парик и накладной нос. Помню, что уже светало. Я сидела на берегу, насильно вырванная из своего мира, как разрезанная куколка бабочки, выглядывала на восход, растекающийся химически-оранжевым по черным волнам океана. Наверное, поэтому я люблю выбираться за город – полезно напоминать себе, что твое поле до сих пор существует, и самолет пролетел неподалеку. – Ты все еще обижаешься на них, малышка Харли? – спросил Джокер, словно обращаясь к маленькой девочке внутри меня – одинокой, неброской Алисе в стране невиданных, через чур взрослых чудес, слишком тяжелых для нее. – Нет, не думаю, – честно ответила я и кашлянула. – Я подожгла его машину, хотя его внутри не было. У них не было улик против меня, так что к ответственности не привлекли. – Моя девочка, – блаженно вздохнул мужчина, прикрыв глаза. – Скажи, этот арлекин все еще живет в тебе? Он породнился с тобой, стал пятном на душе? Арлекин хочет… что-то сказать тебе… Прислушайся. Слышишь?.. И я замолчала, внимательно вслушиваясь в дробь дождя по стеклу. Я не думала, я просто выполняла то, что гангстер говорит мне. – Он говорит: «Выпусти меня, Харли», – оглушающе рассмеялся Джокер, от чего я вздрогнула, будто он ударил меня наотмашь. Мужчина подскочил с кушетки, вслед за ним и я, словно останься на месте, меня накрыло бы волной, которая сломала мой хлипкий корабль самоконтроля, разбив обман на составляющие. Я попятилась, пока не наткнулась спиной на стену. Руки Джокера ударились у меня над головой об стену. Картина с золотыми подсолнухами возмущенно колыхнулась. Почему-то я захотела швынуть ее в стену и разбить в дребезги. Шутник смотрел на меня, к нему вновь вернулась роль, которую он успешно играл в «Аркхеме». Мое тело оцепенело, онемение началось с пальцев и языка, а затем распространилось повсюду. Дыхание участилось настолько, что закружилась голова – не хватало кислорода, сердце слишком усиленно качало кровь по телу. Я чувствовала себя, словно впервые научилась видеть; все предстало в уродливо-скрупулёзной манере художников реалистов. Реальность всегда болезненна. – Ты ведь хочешь мне помочь, да, Харли? – шепнул мой гангстер, придвинув лицо так близко, что я могла рассмотреть красные капилляры от недосыпа в белке его глаз. – Хочу, – кивнула я, непосильным трудом двигая языком. Я сказала «хочу», не отдавая себя отчета, о чем именно говорю. Я становилась марионеткой, которой Джокер управлял так же легко, как заставлял меня забыть обо всем, кроме него. – Ты знаешь, что для этого нужно сделать. – Я хочу тебя вылечить, мистер Джей. – Слишком поздно, сладкая… – вздохнул он. Его губы исказились в улыбке, похоже на рванную, старую рану. Я вздрогнула, наблюдая за этим. – Я такой, какой есть. Но… ты все еще можешь быть мне полезной. Ты хочешь этого? – Не понимаю, о чем ты, – сказала я, на секунду теряясь. Вся комната воспламенилась, вся моя жизнь горела у меня на глазах в этот момент, а я ничего не могла сделать, кроме как смотреть. Я отдавала часть контроля Джокеру, и, кажется, получала от этого удовольствие, что он первый человек, способный сделать со мной подобное. – Харли-Харли… Ты знаешь, что для этого нужно сделать. – Знаю, что для этого нужно сделать, – повторила я, пытаясь вникнуть в смысл его слов. Я уверено улыбнулась, когда шутник благосклонно кивнул и отступил от меня, легко запрыгнув на кушетку. Мне кажется, я сбилась с пути, заплутала среди ядовитых цветов, бездумно срывая и обрезаясь об их стебли. Но в тот момент… в тот момент я хотела Джокера. Этот быстрый контраст между освежением подгнившей раны и его просьбой, моими желаниями – мои эмоции стали под стать шутовским, прыгали, как резиновые кегли в руках жонглера. Я называла его моим, но не понимала, что это значит ни для меня, ни для него самого. Все еще стоя у стены, я смотрела на его макушку, кислотно-зеленую, представляла покладистую улыбку, играющую на извечно алых губах, и думала, что он – воплощение всех моих кошмаров. Я и сейчас так думаю. Джокер опасен для меня, потому что я теряю с ним то, с помощью чего могу контролировать себя. Он магически перехватывает власть над ситуацией в свои руки. Но во всех кошмарах есть то, что неизменно привлекает нас и заставляет оглядываться, всматриваясь в их больную суть. Гангстер продолжил беседу, как ни в чем не бывало – рассказал о головокружении и скуке в четырех стенах, что прочел на днях путеводитель по Берлину, так что ему теперь не страшны ужасающие названия, заканчивающиеся на «штрассе». Мне потребовалось несколько вдохов и выдохов, прежде чем я смогла заговорить с ним в привычном манере, и, кажется, это слегка позабавило его – словно я растерянный зайчик в шляпе. Мы разговаривали так, будто минуту назад не произошло чего-то из ряда вон выходящего – так иногда люди на южных побережьях Гоа продолжают жить в развалинах хижин после прошедшегося урагана. Будто минуту назад Джокер не намекнул мне на то, что сложно облечь в словестную форму, все до сих пор вертится в мозгу в виде не сложенных цветных эмоциональных образов. Я закончила сеанс через полтора часа, несколько раньше, чем обычно, поскольку краем разума не переставала ворошить зароненные им слова. Сходила в кино, пообедала в кафе неподалеку, заправилась кофе до отказа. Сейчас я лежу в своей постели, обложившись одеялами и подушками. Всеми, что смогла найти в квартире – моя пуховая защита против острых углов реальности. Может быть, Элис Синнерс права, и я перехожу границу, сама того не замечая, не понимая, как балансирую на тонкой нити, протянутой над пропастью с ножами. Какой опасный цирковой трюк! Забава! Но, может быть, это знак, что я должна, наконец, подумать о том, чего действительно хочу от своей жизни и от себя самой? Скинуть образ, который сросся с кожей и мышцами, постараться разглядеть свои настоящие желания, покрытые пылью страха и окостенелых комплексов? Или все-таки я уже лечу навстречу пропасти, улыбаясь блеску лезвий? 28 сентября. Архкем. Кажется, я проснулась в параллельной реальности, сумасбродной, лишенной толики логики и точных линий. В «Аркхеме» переполох, а я заперлась в своем кабинете и мну оставленную на столе записку. Джокер сбежал. Джокер сбежал. – Джокер сбежал! – пробасил Сэм, когда я заезжала в ворота. – Ты слышала, что Джокер сбежал?! – взвизгнула Сарра, пританцовывающая от холода на крыльце, видимо, дожидавшаяся меня. – Ты жива, слава Богу! Джокер сбежал, я думала, что ты уже труп! – ворвалась в кабинет Джоана. – Мисс Квинзель, ваш пациент не сообщал какой-либо информации накануне о том, куда бы хотел отправиться? – спросил офицер полиции, но слова о путеводителе по Германии не особенно заинтересовали его. Мне казалось, что даже динамики в лечебнице трезвонят – пациент доктора Харлин Квинзель сбежал сегодня ночью из «Архкема». Я забилась в кабинет, не в силах больше ни с кем говорить. Джокер сбежал сегодня ночью, не оставив следов, видимо, он достаточно долго готовил побег, играя в примерного пациента. Его больше нет. Вот так просто. Загадочник, Шляпник, Убийца Крок, пропитанная антибиотиками Тифозная Мэри и даже древние крысы«Аркхема» остались. И я осталась. Но не мой гангстер. Только убежав от расспросов, борясь с гудящей болью в голове, я смогла чиркнуть пару строчек в дневник. На окне стояла маленькая ваза с одной единственной алой розой и привязанной к шипастому стеблю запиской. «You know you're a twisty little girl, You know you twist so fine. Come on and twist a little closer now, And let me know that you're mine»* Я знаю, что он хочет от меня. Но хочу ли этого я?