Queen of Hell

29 сентября. Купила несколько колод карт, чтобы научиться парочке фокусов, когда мистер Джей навестит меня. Но вместо того, чтобы тренировать ловкость рук, начала строить карточные домики. Строила и строила, такие большие, что они рушились на последнем этаже. Тогда я собирала горстку, оставшуюся от моего величественного замка, и вновь принималась за дело. Джоан покрутила пальцем у виска, когда зашла в мой кабинет на перерыве. Я покрутила пальцем в ответ, и тогда она вышла, громко хлопнув дверью. Неужели обиделась? Я пыталась сесть за дневник на следующий день после исчезновения Джокера. И после. Так всю неделю – бесполезно, мои пальцы отказывались крепко держать ручку, а мысли скользили в тумане под визгливую мелодию игровых автоматов. Она всегда меня сбивала с размышлений, и вот опять. Мне кажется, что я сама превращаюсь в какую-то пиксельную миниатюру себя прежней. В детстве я частенько сбегала из дома в торговый центр, чтобы попытать счастье в игровых автоматах, тогда еще не был введен закон о запрете на азартные игры, и автоматы стояли много где. Это была проба, поиск своей игры. Больше скучной попытки выбить несколько одинаковых фигурок, мне нравились обычные аппараты с пэк-мэном. Когда еще мама жила с нами, она иногда выгадывала мне лишний доллар, который я без зазрения совести спускала в жадную металлическую коробку и на пятнадцать минут становилась героем, мечущимся в лабиринте, пытающимся уйти от преследующих его маленьких пиксельных монстров. Мне кажется, сейчас я зашла в тупик, и монстр приближается ко мне все ближе и ближе. И на этом этапе возникает мысль – что будет, когда он меня съест? Я почувствую что-то? Мне стоит встретить смерть достойно? Одним словом, неадекватный скачок от глубины страха поражения к неоформившемуся желанию принять это как можно скорее. Нечто вроде декомпрессии, когда опасность разрыва легких после столь долго пребывания под водой кажется почти спасением. Извращенным, но покоем от бега. Я не могу ничего писать по одной простой причине. Оказалось, что кроме как о Джокере мне не о чем рассказывать. Вот так тривиальной оказалась моя жизнь на проверку, а ведь я была так непоколебимо уверена, что в ней присутствует свой тайный, нераскрытый смысл. Увидев правду обо всем, я пришла в отчаянье – мои тщетные старания убежать загнали меня в тупик, и дело тут даже не в самом Джокере, а во мне. В той игре игрок лично выбирает путь, сворачивает на развилке по своему собственному разумению, и будет полной безответственностью заявлять, что это дяденька Сэм направил мою длань в неправильную сторону. А теперь я пришла к тому, что не могу ничего сказать, не могу ни о чем думать. Все внезапно преобразилось в замкнутый круг одних и тех же лиц, глаз, слов, манер держать чашку с кофе, грызть ручки от умственного напряжения. Скука одолевала меня с каждым днем все сильнее, отсутствие каких-либо событий, которые ранее я расценивала как необходимое ожидание, теперь стало дополнительным кругом Аркхема. Но сегодня мне удалось заставить себя чиркнуть хотя бы пару строк. Наверное, накопившиеся внутри слова начали сгущаться, как трупная кровь, и требовали немедленного выхода или детоксикации. Сегодня после работы я зашла в маленький бар недалеко от дома, заказала вишневую колу и принялась пялиться в свое отражение в стекле за барной стойкой. Интересно, его придумали, чтобы люди видели себя в состоянии опьянения? Неплохой способ держаться трезвенником, поскольку эстетическая мерка в человеке эволюционно развита очень сильно и служит серьезным стопором во многом. Однако я не планировала брать и капли спиртного в рот. Передо мной поставили высокий стеклянный бокал, наполненный пузырящейся карамельной жидкостью, украшенной шапочкой крема и алой коктейльной вишенкой. Не знаю почему, но мне показалось, что я необычно хороша над этим кремом с вишенкой, над пузырящейся карамельной жидкостью, как невинная маленькая девочка, оказавшаяся в подобном заведении впервые. Поправила очки на носу и надула губки, обхватила соломинку и принялась пить. Жажда накрыла меня с головой – я сосала так сильно, что чуть было не подавилась. Мне казалось, что Джокер рядом со мной. Он тут, просто я не вижу, его запах смешивался с теплым ароматом деревянной барной стойки и сладким коктейля. А даже если он не здесь, то непременно видит меня, хоть через мои собственные глаза. Одержимая уверенность терзала меня изнутри и приносила некий покой вместе с тем. Нечто вроде – неужели он, в самом деле, здесь? Это говорила еще неотравленная часть Харлин Квинзель. Но если Джокер тут, это означает, что я не безразлична ему так же, как и он мне – умиротворенно произносила необратимо покореженная Харли, которую я пока отщепляла от себя, но уже начинала понимать. А понимать, значит допускать возможность отождествления. Моя борьба продолжалась, пока я смотрела на себя в зеркале, крепко обхватившую губами соломинку, понемногу уже отпивая, воображая, что за мной следит Джокер. Я ненавидела себя за это чувство и действие, оно унижало мою честь, а вместе с ним и личность, но в то же время это приносило мне необходимое воодушевление. Омертвение и разложение длиной почти в неделю без Джокера прекратилось на пятнадцать минут моей воображаемой игры. Тупик, в который я была загнана, ненадолго сдвинул стену, давая мне сделать несколько шагов, чтобы снова уткнуться в преграду. Какая печаль. Нет, мне, в самом деле, грустно видеть себя в таком состоянии. То, что раньше приносило радость, теперь оставляло во рту вкус гари и горечи. Одним словом – жизненный компас сбился с севера. 30 сентября. Сегодня произошел забавный случай. Я сидела в кабинете, толком ничем не занимаясь. После Джокера мне дали еще одного пациента, но я пока так и не навестила его из-за отсутствия всякого к нему интереса. Кто-то может быть известнее и интереснее Джокера? Сомневаюсь. Кажется, я читала газету или книгу, не помню. Ко мне постучались и вошла Мэри. Она выглядела подозрительно свежей и не заразной, так что я с сомнением осмотрела ее с ног до головы. – Мисс Квинзель, можно? – чистым, не хриплым голосом спросила медсестра и, дождавшись моего кивка, прошла внутрь. На удивление она подошла вплотную к столу, хотя, как правило, останавливалась у двери и пыталась намеками дать понять, как сильно ей нужды лекарства. Но в тот день смущение было иного свойства, скорее даже болезненная нервозность, проступающая в алых пятнах на щеках. – Чем обязана, Мэри? – Сегодня мой последний день, я зашла попрощаться, – неуверенно отозвалась девушка, поправив выбившуюся из хвоста прядь за ухо, и опустила глаза. Джоан сказала мне об этом еще на прошлой недели, но, видимо, заявление Мэри подала еще раньше. Что ж, вряд ли кто-то будет скучать по гуляющему по Аркхему инфекционному заболеванию, ну а я сама так же не жалела об упущенном помощнике. – Надоел наш дружный коллектив? Это потому что надо быть более общительной, Мэри, а тебя из-за платка почти не слышно, – хмыкнула я и встала из-за стола, чтобы подойти к окну и закрыть жалюзи. Тусклый свет в тот день раздражал меня особенно сильно. Я не понимала, почему медсестричка решила зайти ко мне напоследок, мы не были закадычными подругами. Говоря начистоту, мы вообще друзьями не были, на ее месте, я бы сообщила обо всех моих нарушениях в лечебнице или, на худой конец, нацарапала гвоздем на двери кабинета какую-нибудь пакость. Но Мэри не такая. Поэтому мы не друзья. – Я просто хотела сказать спасибо за то, что давали мне возможность… подрабатывать на стороне. Это здорово выручало меня все время, – сбивчиво сказала девушка, не поднимая на меня глаз. Она вообще никогда не говорила открытым текстом о своих делах, словно бы на нее в тот же миг обрушится кара небесная. – Кстати об этом. Как ты собираешься расплачиваться? Мои услуги не благотворительность, – со смешком спросила я, поправив очки и сложив руки под грудью. Мне не волновало вознаграждение. Ничуть. Просто захотелось напоследок оставить о себе воспоминание, а может, я уже сошла с ума от скуки и готова была зайти в камеру к убийце Кроку, только бы хоть что-то произошло. Мэри нервно улыбнулась. У нее была неприятная улыбка, которая портила все лицо – ее губы будто бы растекались в разные стороны. Оставляло впечатление расплывшейся картины Пикассо. Ее руки потянулись вверх, и она расстегнула одну пуговицу своего милого белого халатика. Затем вторую. Третью. Я с интересом наблюдала за тем, как бледная кожа обнажается и из-под одежды показывается кружевное белье. Смех понемногу разбирал меня сильнее и сильнее, а когда Мэри окончательно расправилась с пуговицами и приспустила халат с плеч, я рассмеялась. Черт, мне больших усилий стоило успокоиться и аккуратно вытереть слезы, не размазав тушь. Это кукольное тело с тонкими длинными руками, похожими на лапки крохотного паучка, напоминало мне старую марионетку с деревянными перегибами суставов. Она выглядела одновременно жалко и хрупко. – Мэри, милая, – отсмеиваясь, сказала я, подходя ближе к застывшей каменным изваянием девушке. Другая бы на ее месте запахнула тряпки и сбежала бы, громко хлопнув дверью, но не Мэри. Может, поэтому мы и не друзья. Медсестра покорно стояла перед моим столом, как дворовая собака, ожидая приказаний. – Неужели ты думала, что заинтересуешь меня своим подростковым костлявым тельцем? Боже, оденься, дорогая, ты простудишься снова. Мне не нужно от тебя ничего. Последнее слово я отчеканила, подняв безвольный подбородок Мэри и заглянув в тусклые собачьи глаза. – Простите, мисс Квинзель… вы мне правда нравитесь, – промямлила она и чихнула мне в руку. Меня передернуло. Медсестра тут же сделала испуганный взгляд, задрожав всем телом, будто за такое я могла с легкостью кастрировать ее без наркоза. С отвращением вытерев ладонь об платок, я все еще вглядывалась в руку, будто там могли остаться невидимые мне следы заразы. – Вот как? Чем же я тебе нравлюсь? – без интереса спросила я, гипнотизируя распространение бактерий по коже. – Вы сломанная, но не хотите показывать этого. Я… я уверена, что смогу помочь Вам собраться. Поверьте, я смогу. Дайте мне только возможность, Харлин, – умоляющим голоском заявила она, сделав шаг ко мне навстречу, но я отшатнулась. Мне хватало инфицированной ладони, больше я прикосновений не хотела. И, тем не менее, меня заинтересовали ее слова о том, что я сломана. И что она поможет мне собраться. – Мэри, знаешь, моя мама оставила меня, когда я была еще девочкой. Но какое-то время мы жили вместе. Вечерами она сажала меня к себе на колени, и начинались пятнадцать минут жизненных уроков, которые я почти не слушала. Однако один запомнила раз и навсегда – никому не давай изменить себя. Гордись собой, Харлин, говорила она, гладя меня по голове, как щенка. Гордись тем, какой тебя сделала природа, и какие формы ты приобрела. Потому что это твоя суть. Те, кто хотят или просят тебя измениться – жалкие лгуны. Тогда мне было не больше десяти, сейчас мне двадцать шесть, но я помню ее низкий, хрипловатый голос и запах розмарина от крема для рук. И думаю, она была абсолютно права, – я поправила очки чистой рукой, вторую все еще держа на расстоянии. – Никогда не стоит воспринимать всерьез того, кто говорит, что ты не такой, какой нужно. Нельзя меняться ради других. Только открывать в себе то, что было глубоко внутри. – Прошу, Харлин, я… – взмолила Мэри, как пылкий влюбленный в музыкальных мелодрамах восьмидесятых. Мне вновь начинал пробирать смех. Эти ее попытки вести себя так, будто мы что-то значим друг для друга казались забавной шуткой, достойной памяти, но не больше. Но какая-то часть меня, возможно, та оставшаяся целая часть, не хотела смеяться. Именно она погладила полуобнаженную девушку по голове, поцеловала в макушку по-матерински целомудренно, и сказала: – Удачи, Мэри. Нам больше не о чем говорить. И, честно сказать, я не имею понятия – была это Харли или Харлин. 2 октября. Когда зашла в магазин компакт-дисков в торговом центре «Готэм-молл» поймала себя на мысли, что слишком странно реагирую на яркие цвета. Они били по глазам, но мне нравилось на них смотреть. Что со мной происходит? Я всегда была человеком, которому трудно ужиться с самим собой, однако для меня четко действовали негласные правила, сдерживающие кодексом чести враждующие стороны. А теперь они будто взбесились – гражданская война на полях моей психики заставила меня задуматься о курсе терапии лично. И затем без сожалений отмести эту мысль к черту. Еще не хватало, чтобы поползли слухи, что Джокер довел меня до смирительной рубашки. Я все еще гордилась своим особым положением, и расставаться с ним не желала. Но основной причиной того, что я пишу в дневник, являет не это. Мне кажется, нет, я уверена, что видела сегодня мистера Джея. Я стояла напротив стеллажа с лицензионными компакт дисками отдела джаз, подумывая, не пора ли заинтересоваться серьезной музыкой, и тут внезапно услышала: «Харли-Харли». Ну будто собачий свисток на меня подействовал, я как сумасшедшая начала вертеться, пытаясь понять, откуда исходит звук. Я знала, что это мог быть только Джокер, мое тело действовало на его присутствие как качественная сигнализация – ладони мгновенно потели, а горло сжималось, причиняя едва ощутимый дискомфорт. Весь мир закружился в калейдоскопе из меломанов и пластиковых хрупких коробочек, стеклянных дверей, в которых я увидела нечто похожее на фигуру в фиолетовом пиджаке. Не знаю, о чем я думала, да ни о чем, наверное, но рванула с места, как бладхаунд на запах крови. Я хотела видеть его. Хотела, хотела, хотела! Мне недоставало его взгляда, влияния, ощущения, что кто-то берет власть надо мной. Я желала почувствовать его крепкие руки на своей шее, как дыхание прекращается, воздух не проходит в легкие и минутное головокружение делает мир похожим на калейдоскоп – только на этот раз из частей тела, металла, смеха, похожего на крик птицы. Но там никого не оказалось – меня подразнили воображаемой приманкой, а винить я могла только себя. Настроение испортилось настолько, что я передумала покупать диск и пошла домой, мечтая поскорее оказаться в пенной ванне. А дома меня ждало вот это. Приложение к дневнику Харлин Квинзель. Лист бумаги формата А4, сложенный в несколько раз, желтого цвета. Пятно неизвестного происхождения в нижнем правом углу, предположительно кровь. «Дорогая Харли! Я безумно рад, что смог тебе написать, так сказать, лично. Ты ведь знаешь всю эту процедуру в «Археме» – никакого уважения приватности. Спешу тебе сообщить, что намерен в скором времени навестить тебя. У нас есть одно незаконченное дело, моя тыковка, и это не в моих правилах – бросать что-то. Лечебницу мне пришлось покинуть спешно, сейчас гощу у своих хороших друзей, имен называть не буду для твоей же безопасности. Буду ждать нашей встречи. У меня есть для тебя подарок, милая» Приложение на обороте письма. «Я считаю до тринадцати. Двадцать. Три. Одиннадцать. Я так близок, так близок. Кожей чую то, что принадлежит мне. Игра-игра до тринадцати, пока не поздно, а поздно не бывает никогда. Некогда я считал, что близко подходить нельзя – сейчас мне интересно, что будет, если разрезать шкурку кролика и попробовать сырое мясо» То, что было накарябано на обороте, мне с трудом удалось разобрать, буквы скакали, как пьяные, да и каллиграфическим почерк Джокера нельзя было назвать ни с какой натяжкой. Все, что до меня донесло письмо – скоро мы встретимся, милая. Он назвал меня милой, и это заставило меня немного раскраснеться. Но подарок? Что за подарок? 3 октября. Аркхем. Теперь я все понимаю. Правда встала перед моими глазами так же четко, как Мэри с распахнутым настежь халатом медсестры не так давно. Понимаю, вижу, знаю. Мне кажется, сегодня первый день в моей жизни, когда я прозрела и чувствую в себе те силы, которые подавляла всю это время. Угнетала себя в угоду кому-то. Мне больше не страшно принимать себя такой, какая я есть. Сегодня понедельник, третье октября. Я шла по коридору первого этажа, возвращаясь из столовой, держа в руках несколько историй болезни, которые читала на досуге, как журналы, и пластиковый стаканчик с кофе. Конечно, я была все еще взбудоражена вчерашним письмом, но сон немного успокоил нервы, приведя меня в нормальное рабочее состояние. В общем-то, я не предвидела сегодня чего-то особенного. Все было старое, а от старости представлялось мне ветхим. Коридор с бледно-зелеными стенами, кафельный пол, лампочки под потолком – часть окружающего мира, повседневность. Шум в том конце, куда я направлялась, привлек мое внимание и заставил остановиться. Двери распахнулись, и в коридор влетело нечто человекообразное, оставляя нити следов крови за собой. Я замерла. Вслед вошел Бэтмен и поднял избитого за шкирку. Тогда я уронила стаканчик, позабыв, что кофе запачкает мне туфли, но если бы я этого не сделала, акустика усилила бы мой вскрик в несколько раз. Побитый почти до неузнаваемости, в воздухе висел Джокер в своем щегольском фиолетовом пиджаке и, кажется, улыбался. Он был похож на огромную сиреневую птицу, подвешенную за хвост металлической машиной неизвестного предназначения. Такой контраст красок и серости восхитил меня. – Где его камера? – прогремел басом Бэтмен, от чего я неприязненно поморщилась. Мистер Джей издал булькающий смешок и сплюнул багровый сгусток на пол. Мне захотелось утереть ему губы. Мне до одури захотелось приложить лед к алым синякам на щеках, приласкать его, одарить любовью, той, на которую способна только я. За что он терпел такие муки и унижение?! – Где его камера?! – повторил мужчина, тряхнув беспомощным, поруганным Джокером в воздухе, и тогда меня пробрала злость. Жестяная, как тупой нож она порезала меня изнутри и слова вырвались наружу. – Какое право ты вообще имеешь приходить сюда? Думаешь, если носишь трико и трусы наружу, то круче всех? Как ты смеешь так обращаться с человеком?! – прошипела я, двинувшись навстречу Бэтмену. Я никогда не была его поклонницей, меня вполне устраивала местная полиция в обычном составе без полоумного мужика, который вершит одному ему понятное правосудие. Но тогда, видя его зверское отношение к мистеру Джею, во мне что-то щелкнуло. Вот так – щелк. Вспышка. – Ты считаешь это человеком? Мисс, вы точно врач здесь? – недовольно отозвался Бэтмен. – У меня нет времени на пустые разговоры. Я должен отправить этого ублюдка в камеру и еще раз обстоятельно побеседовать с ним. Я следила за Джокером, не отрываясь. А он улыбался мне, словно говоря: «Вот так, все правильно, умница». Мне нравилось, что он звал меня умницей, хоть и не произносил этого вслух. Мне кажется, в тот момент мы общались мысленно, понимая друг друга без слов. В этот момент в коридор ворвались несколько охранников во главе с Элис Синнерс. Мистера Джейя быстро упрятали в камеру, конечно, все принесли Бэтсу глубочайшие благодарности, но я-то знала, я видела, с каким удовольствием он принимает их. Лицо бесстрастное, а сердце стучит так, что вот и порвет черный доспех. Лицемер паршивый… В общем, мне с большим трудом и угрозами удалось выбить себе присутствие на этой срочной беседе Джокера и Бэтмена. Думаю, летучая мышь привел сюда шутника только потому, что из «Аркхема» ему удастся сбежать с большим трудом, а это означает, что беседа будет напряженная. Когда я вошла, Джокер расплылся в улыбке, а Бэтмен сделал кирпичный вид бесстрастного игнорирования. Я хмыкнула. – В последний раз спрашиваю, где бомба, Джокер? – сурово спросил мужчина, клянусь, он точно играл мускулами под доспехом в этот момент. Мне кажется, он не отказался бы от постера на обложке женского журнала, если бы это не вредило так сильно на его имидж тайны во плоти. – Не нужно так давить на него, – сказала я, присаживаясь третьей за стол. Камера Джокера стала для меня домом родным, так что я комфортно себя ощущала в этом мексиканском противостоянии. У каждого из нас были пистолеты, направленные на виски друг друга. Правда, кто из них целился в меня, я не была уверена. Оба, думаю. – Мисс Квинзель, вам разрешили присутствовать тут только как свидетелю, – отчеканил Бэтс, даже не глянув на меня. Меня начали раздражать его нарочитая брутальность и черствая маска. – Как человеку, который не даст вам убить, – поправила я, водрузив очки на место с кончика носа. Затем положила руку на плечо мистера Джея, хотя тут же у меня появилось чувство, что он извернется и вырвет кусок мяса из ладони. Пришлось побороть страх, чтобы не дать слабины. – Какой чудесный кружок собрался, – хихикнул Джокер. – Я знаю, а давайте сыграем втроем. Каждый будет… – У меня нет на это времени, – прогремел Бэтмен, так, что даже я поежилась. – Пока мы с тобой болтаем, Готэм все ближе к катастрофе. Джокер, я не настроен на твои игры сейчас. Просто скажи мне, где бомба. – Она спрятана там, где никто бы не стал ее искать, – протянул шутник, и мурашки пробежали по моему телу от одного его голоса. – Сокровище достойно соответствующей оправы. Шкатулки, если хочешь. – Хорошо, и что это за шкатулка? – Нет-нет. Если я скажу, ты сразу уйдешь. Тебе не кажется, что мы могли и подольше поболтать? Не ты ли совсем забросил меня и не навещаешь? – вздохнул шутник, опустив взгляд на стол. Руки его крепко были скованны наручниками за спиной, но будь они свободны, он бы наверняка постукивал пальцами по металлической поверхности. Это была бы мелодия The Beatles – Yesterday. С точностью до малейшего перелива в звуках я могла бы повторить его движения даже сейчас. Я знаю Джокера и все то, что он может сделать. Думая об этом, я пыталась сохранить самообладание. Мне чертовски не нравилось то, что происходит между Джокером и Бэтменом у меня на глазах. – Но… – сказала я, сама точно не понимая, зачем хочу возразить и что должна сказать. Просто хотела оборвать их зрительный контакт. Ни одни из них даже не моргнул, пытаясь заставить другого подчиниться своей воле. Я завидовала Бэтмену в этот момент так, как никому другому в своей жизни. – Тише, Харли, с тобой мы поговорим чуть позже. У нас вся жизнь впереди, сладкая, – успокаивающе прервал меня мистер Джей и бросил полный чокнутой нежности взгляд. Я тут же улыбнулась и затихла. – Мы общаемся сейчас. И мне нужно от твоего общения только одно – ответ на вопрос: где ты спрятал бомбу, Джокер? Хватит тянуть резину, я узнаю, так или иначе. Тебя не спасет твой психиатр, – произнес Бэтмен, не меняясь в выражении лица. Сейчас я задумалась – как можно делать все то, что делает он, и оставаться при этом настолько бесстрастным? Ему не занимать жестокости, он вершит насилие не меньше тех, кого сажает за решетку. Человек, находящийся под маской Летучей Мыши не может быть здоровым, адекватным членом общества – его убогость и психологические травмы для меня очевидны. Тогда как Джокер не скрывает своего безумия, он искренен в проявления легчайшей эмоции. Кто же из них по-настоящему больной? – А может быть стоит спросить, как следует? Сказать… пожалуйста… Скажи это: пожалуйста, пожалуйста… мой друг, – улыбнулся мистер Джей и склонил голову на бок. Бэтмен скривился и резко встал с места, одной рукой перехватив горло моему пациенту. Я восторженно смотрела за сценой, но злость обглодала меня изнутри, так что я была не в состоянии насладиться моментом – будь на месте Джокера кто-то другой, я с радостью бы оценила приемы давления супергероя. Но в руках Летучей Мыши был именно Джокер. Мой Джокер. Я вскочила и закричала, прося охрану прийти на помощь. А шутник только скалился в алой улыбке, с нетрезвым удовольствием пожирая взглядом мужчину перед ним. На секунду мне захотелось, чтобы Бэтмен сжал кулак сильнее и придушил его. Но тут прибежала охрана, и представление окончилось, не успев толком продолжиться. Когда Летучая Мышь уходил, Джокер, отсмеиваясь, бросил ему на прощание: – Шкатулка у нашего общего знакомого, Бэтс. Торопись, у тебя не так много времени. Мужчина глянул через плечо и кротко кивнул. Мне не понять их отношения, но я всей душой ненавижу то, что между ними происходило, есть и может быть. – Не дуйся, сладкая, – хихикая, сказал Джокер, когда охрана оставила нас наедине. – Ты ведь прочла мое письмо? – Прочла, – отозвалась эхом я, все еще сидя напротив шутника. Стоило Бэтмену ступить за пределы камеры, как настроение мужчины резко переменилось – безумная дрожь не охватывала его более, он не то, чтобы скучал. Скорее прекратил ломать комедию ради любимого фаната. Этим я была оскорблена и не желала этого скрывать. – Тогда ты знаешь, что у меня для тебя кое-что есть… – одними губами произнес мистер Джей и кивком указал на передний карман своего фиолетового пиджака. Чтобы не терять времени зря, его не стали переодевать, а, как был, усадили в камеру. Я заинтересовано подошла ближе. Любопытство разбирало меня с самого вечера. Что же такого мог для меня приберечь Джокер? Опустив пальцы в нагрудный карман, я наткнулась на что-то холодное, влажное и мягкое. Захватив добычу, я вытянула ее, положив на ладонь. – Ухо? Криво оторванный хрящ с каплями засохшей крови, которая к этому времени уже стала шелушащейся пленкой. Я смотрела на этот кусочек неизвестного человека, представляя, что могла бы с ним сделать. Повесить на шею и носить вместо цепочки или сварить суп, подать как холодную закуску или законсервировать в формалин и поставить на полку рядом с кроватью. – Ухо. Сладкая, ты совсем не смотришь телевизор? Это частица твоего прошлого, которое ты должна вспомнить, как следует хорошо. Арле-кин. Это его кусочек, Харли. Я посмотрела ему в глаза, пытаясь понять, о том ли думаю. Он кивнул. Тогда мне вспомнилось, что Джоан вскользь упоминала про некое происшествие с нашим новым прокурором. Мое прошлое лежало у меня в руке – холодный хрящ, запачканный грязной кровью, не проколотая мочка и грубый срез явно тупым лезвием. Неужели я также поступила с самой собой?.. Джокер встал и подошел ко мне. От него отвратительно пахло потом и кровью, этот запах меди и соли заставил меня отвернуть голову в сторону – и вот я наивно подставила ему незащищенную шею и ухо. Но прежде, чем успела испугаться, шутник сказал: – С духами праведных скончавшихся, душу твою, Спаситель, упокой, сохраняя ее в блаженной жизни* . Ты знаешь, что нужно делать. Теперь я понимаю в точности, чего он хочет от меня, с тем отличием, что этого хочу и я сама.