Утопая в голубизне

Дима всё же уговорил Антона переночевать в гостинице и отправиться в дорогу уже по утру. Ночью Антон спал мало, так что за руль его Дима тоже не пустил. Так и рулил до самого Воронежа, слушая тихую музыку, пока рядом дремал Шастун. Его друг сам на себя не похож в последнее время. Но еще страшнее то, что он, кажется, начал отстраняться от Димы. Поз почти что корил себя за эту незапланированную поездку в Питер. Но менять что-либо было уже поздно. /// К тому времени, как машина с воронежскими номерами только-только подъехала к Москве, на города центральной России медленно опустился вечер. Матвиенко лежал на кровати и смотрел в потолок вот уже больше часа. Месяц явно не задался. Мало того, что его ограбили, так сломанная рука еще мешала работать в привычном русле, а это означает, что ближайшее время Попов будет вести корпоративы и свадьбы один. Матвиенко не нищий, гонорара с Импровизации ему хватит надолго, если сильно не распыляться, и все же все эти неудобства донимали Сережу, как вши. Кость срастется, работа вернется, а вот о чем Сережа действительно не мог перестать думать, так это о Шастуне. И он бы рад не думать об этой швабре, но, увы, не получается. Он думает. Не хочет думать, думает о том, как не думать, и думает об этом еще больше. Замкнутый круг. Вечером заявляется Попов, который обещает навещать больного каждый день, и Матвиенко радуется приходу друга, пока тот не произносит первую фразу: - А где Шастун? – потом быстро добавляет: - И Дима где? Уже уехали? - Да. Свалили наконец-то, - мрачный, как туча, отвечает Сережа. Сегодня он без хвостика, взлохмаченный и с заспанным видом. Ночью сон никак не шел, зато настиг днем, и пару часов Серый доспал буквально перед приходом Арсения. - Хотел поцеловать на прощание? – продолжает язвить Матвиенко, проходя в гостиную. Арсений ничего не ответил. Лучше промолчать, чем снова ввязываться в перепалку с этим неврастеником. Мало ли чем кончится на этот раз. Сережа включил телевизор, который чаще раздражает, чем развлекает, но сейчас фоновый шум просто необходим, если не хочешь слушать натянутую струной тишину. - Можно ли скучать по человеку, которого ненавидишь? – не отрывая взгляда от экрана, бросает вопрос Сережа, спрашивая скорее себя самого, чем своего друга. Он спохватился слишком поздно, осознав, что «скучать» звучит чересчур сентиментально, но, как бы то ни было, Сережа не может подобрать подходящего слова для описания своих чувств. Тоска? Вина? Сожаление? Снова наступает молчание, которое перекрывает даже звуки телевизора, и Матвиенко надеется, что Арс не обратил внимание на его вопрос, но Арсений вдруг задает встречный вопрос: - А ты уверен, что ты ненавидишь этого человека? Сережа задумался. Конечно, ненависть - это слишком громко сказано. Ненавидят врагов. Предателей. Что такого ему сделал Шастун? Заботился о нем чересчур усердно? Разве за такое ненавидят? - Ну, скажем так: он меня раздражает. - Может, тебя раздражает то, что Шастун нравится всем, включая тебя? – фамилия невольно срывается с губ Арсения. - Да с чего ты вообще взял, что это Шастун? – вот теперь Сережа действительно раздражен. - Я же не идиот. Арсений серьезен. Лучше бы он смеялся, мягко улыбался глазами и дурачился, но не выглядел вот так. Ему, Арсению, Шастун нравится. И Сережа знает это. Арсений слишком легко принял эту симпатию, превратил в желание и, если этот голубоглазый самец захочет, ему ничего не стоит заполучить Антона. Слишком уж легкомысленно он относился к подобным вещам. Это по-настоящему злило Сережу. Может ли Арсений вообще хоть что-то чувствовать? - Тебе нравится Шастун, да? – напрямик спрашивает Матвиенко, глядя в глаза Попову. Ответ на этот вопрос ему и так известен, но он хочет подкрасться к другой интересующей его истине. - Да, - невозмутимо отвечает Арсений. - А я тебе нравлюсь? – еле уловимая дрожь в голосе. - Да, - ни секунды на раздумье. - А жена твоя тебе нравится? - легкий вызов. - А жену я люблю, Сережа, - взгляд голубых глаз пронзителен. Он не врет. - Что бы ты ни думал, я не лицемер, - продолжает Арсений, пока Сережа собирается с мыслями. – Я не стал бы жениться на женщине, которую не люблю. Я нуждался в семье так же, как в ней нуждается каждый в определенный момент своей жизни. Но это не означает, что семья может полностью удовлетворить мои потребности. Понимаешь? Сережа понимает. Сереже страшно от того, что он понимает. - Идеальных браков не бывает. - Поз счастлив в браке, - говорит Матвиенко, понимая, что с каждой минутой все труднее дышать. - Ты видел, как он смотрит на Шастуна? Арс переходит на тон ниже, и они все больше похожи на заговорщиков. Они начинают вскрывать уже не свои, а чужие секреты, и от этого у Сережи все сжимается внутри. В чем Матвиенко никогда не сомневался, так это в непогрешимости Позова. «Ты видел, как он смотрит на Шастуна?» - и этим все сказано. Шастун – солнце. Вокруг него крутятся все планеты. Шастун – это слишком много, чтобы описать словами. Слишком ярко, слишком горячо, чтобы не обжечься. «Нужна ночь, срочно требуется ночь, которая затмит это всепоглощающее солнце», - кричит разум Матвиенко, и вот теперь он почти ненавидит. Тем временем Арс продолжает: - Любой брак держится на определенных секретах, у всех есть скелеты в шкафу, и это – мой. Я не Поз. Мне нужно больше свободы. Ты можешь называть меня извращенцем и больным ублюдком, но я не делаю никого несчастным. Не хочу делать. - Ты делаешь несчастным меня. Сережа кусает губы. От волнения у него чешется загипсованная рука, но он не обращает на это внимание. - Дима любит Антона? – почти шепотом спрашивает Сережа. - Больше всего на свете, - кивает Попов, будучи уверенным в своих словах на сто процентов. - Так люби меня хотя бы на половину, хотя бы на десятую долю того, как Позов любит Шастуна, - отчаянно выпалил Матвиенко. – Полюби меня, и я больше никогда не назову тебя придурком. Арс улыбается. В его глазах – тепло майского неба. В его глазах - талая голубизна. - Я с ума сойду, если ты перестанешь называть меня придурком. Нарушится всемирный баланс. Улыбка заразна, и вот Сережа уже улыбается вместе с Арсением. Он чувствует себя глупо. А еще он чувствует себя счастливым. Лицо Попова медленно приближается, чувствуется его дыхание возле губ. - Не будешь меня бить? – вновь возвращаясь к образу кокетки, тихо спрашивает Арсений. - Левой рукой неудобно, - так же тихо отвечает Матвиенко, и уже чувствует, как от слова к слову его губы все сильнее натыкаются на губы Арсения, пока наконец не проникают внутрь, мягко, словно растворяясь в поцелуе. - Если бы не твоя рука, я бы с тобой такое сделал, - смеясь через поцелуй, сказал Арсений. - Когда у меня рука выздоровеет, я с тобой такое сделаю, - угрожает Матвиенко и добавляет коронное: - Придурок. Арсений смеется. Сережа ловит его губы и долго целует. Потом, заметно раздобрев, он сошлется на то, что все это время ему просто не хватало любви. Что-то в духе фразы «Я почему раньше злой был? Потому что у меня велосипеда не было». А у меня вот любви не было. И Сережа оказался почти прав. Почти. /// Макаров встретил Антона еще на крыльце и стиснул в объятиях до хруста костей. - Штырь вернулся на родину! – радостно воскликнул здоровяк, припомнив Шастуну его студенческую кликуху. – Вы что, забыли в какой стороне Воронеж? - Так вышло, - пожал плечами Антон. - По дороге расскажу. Два закадычных друга поднялись в квартиру Ильи, где хозяин сходу предложил выпить. - Рано для пива, - с кислой миной отмахнулся Антон. - Как хочешь, - хмыкнул Илья. - Пошли что ли в приставку рубанем. Шастун оказался не особо разговорчивым. Со дня его приезда домой прошло чуть больше суток. Еще и Макар давил своей внезапной веселостью. Хотя Антон надеялся, что именно Макар поможет ему избавиться от хандры. Сам Илья не понимал странных изменений в товарище. Шастун проиграл ему один раз, второй, на третий раз просто вздохнул и откинулся на спинку дивана, а не начал громко возмущаться, как это всегда бывало. - Эй, ты че это удумал? Грустить? Совсем сдурел? – Макар пристально взглянул в лицо Антону и похлопал его по щекам. - Илья, прекращай, - произнес Шастун, но Макаров не просто не собирался прекращать, более того: он поднялся, подхватил непомерно тяжелого для своей худобы Шастуна, закинул того на плечо и стал кружить с ним по комнате, гулко хохоча. - Илья! Макаров, мать твою! – Антон не мог не смеяться, но из последних сил старался выглядеть серьезным и слабо бил кулаками друга по спине. Через некоторое время, когда оба выдохлись от смеха и бесконечного кружения по комнате, Шастун рухнул на диван, а Илья обессиленно сел на пол. Даже сейчас Шаст продолжал сдавленно хихикать, уткнувшись лицом в обивку. Макар с частым громким сопением втягивал ноздрями воздух. - Ну что, теперь по пивку? – хрипло спросил он. - А давай! – переворачиваясь на спину, бодро согласился зеленоглазый. - Во, другое дело, - кивнул Макар и широко улыбнулся. Антон скатился с дивана и поплелся следом за хозяином квартиры на кухню. Там его одолели странные мысли: наверное, кровь ударила в голову, когда Макар слишком сильно крутил его. Илья достал из холодильника пару бутылок и наклонился ниже, по очереди заглядывая в разные отсеки: - Сейчас еще чего-нить вкусненького нарою. Взгляд Шастуна приковал широкий зад Макарова, который обтягивали серые спортивные штаны. Антон окончательно затерялся в прострации, пока неконтролируемая рука неожиданно не шлепнула по выпяченному заду. Что-то бормочущий себе под нос Илья резко замер и замолчал. Антон замер тоже, с широко распахнутыми глазами глядя на руку-предательницу. К облегчению Шастуна, в следующий миг Макар хохотнул и обернулся без тени агрессии на лице: - Ты чего тут шалишь? – дверца холодильника за его спиной плавно закрылась. Шастуну не стоило гневить судьбу, но неведомая сила толкала его вперед, и вскоре процесс стал необратимым: - Илья, ты когда-нибудь думал обо мне, не как о друге? - Тох, ты чего? – Макаров быстро перестал веселиться и серьезно взглянул на Антона. - У тебя никогда не было такого, что ты думал о другом парне… в сексуальном плане? – Шаст почувствовал легкую дрожь в голосе и коленках. Но вместо того, чтобы опереться на стол, он вдруг шагнул вперед, навстречу Илье. – Тебе никогда не хотелось поцеловать, ну, например… меня? Макар озадаченно смотрел на Антона, часто моргая, а брови то и дело дергались к переносице, создавая хмуро-удивленное выражение на лице. Прежде чем он успел что-то произнести, Шастун подался вперед и аккуратно поцеловал его в краешек губ, словно это могло ускорить мыслительный процесс Макарова. Кое-что это действие действительно ускорило. Очень быстро и резко Илья развернул Шастуна и с размаха прижал его к холодильнику, вдавив руку поперек груди. Антон болезненно ударился лопатками о дверцу и зажмурился. Макар буквально бросал свое горячее дыхание ему в лицо, широко раздувая ноздри, как разъяренный бык. На самом деле в эти секунды он был потрясен не меньше Шаста. Его растерянный, полуслепой от гнева взгляд бегал, исследуя Шастуна, будто Илья видел его впервые. Антон боялся взглянуть в глаза потерявшему контроль другу и уже давно пожалел о своем бездумном поступке. - Илюх, Илюх, прости, я не… - заикаясь, начал Антон, но запнулся, когда нос Ильи коснулся его носа. А когда Макар вжался поцелуем в губы, царапая бородой подбородок, ошалевшее от испуга сердце Антона готово было вот-вот остановиться. Шаст прикрыл глаза и поднял руки, чтобы положить их на шею Ильи, но не успел. Его тряхнуло вновь, Макар без труда развернул тонкую фигуру парня, как податливую игрушку, и грубым толчком усадил на кухонный стол. Поцелуй все больше походил на страстный, но яростный крик – о нежности не шло и речи. У Шастуна онемели губы. Илья резкими и рваными движениями стянул с себя футболку и тут же принялся за рубашку Антона, который, сидя на столе, безумными глазами следил за раздевающими его руками и дышал, как после стометровки. Макар жадным, голодным ртом стал пожирать обнаженное тело в его руках, оставляя большие мокрые следы, словно не целуя, а обгладывая худощавый торс. Все в нем ревело зверем. Едва расслабившегося Антона охватил нешуточный страх. Илья одним рывком стянул с Шастуна джинсы и трусы, отчего Антон скользнул тазом вперед и хлопнулся спиной о столешницу. Макаров стряхивает с себя штаны, закидывает себе на плечи длинные тощие ноги и нависает всем телом над жертвой. Сейчас Антон закричит. - Илья… Илья, погоди… - жалобный лепет. Снова хищный поцелуй в области шеи, в грудь и в живот. Илья обслюнявливает палец и вгоняет его наполовину в анал партнера, вырывая из него глухой стон. Он повторяет то же самое с двумя пальцами, безжалостно растягивая отверстие. Антон случайно смахивает рукой со стола салфетницу и сжимает зубы. Антон не хочет ни о чем думать, потому что дальше будет только боль. И в этом виноват он сам. Пальцы Макара не растягивают, - настойчиво буравят проход. У Антона по вискам скатываются слезы. Сейчас он закричит. Илья в последний раз сплевывает на ладонь, растирая сначала головку, а после и весь член, и всем телом подается вперед. Время останавливается, когда кухню заполняет оглушительный крик Шастуна.