Утопая в голубизне

Сережа лежал на заднем сиденье, ощупывая кожу кресла у себя под спиной, которая еще была местами липкой от спермы. Матвиенко пытался найти в рюкзаке влажные салфетки, но все тщетно. - Может, все же переберешься ко мне? – ведя автомобиль, Арсений посмотрел на хвостатого парня через зеркало заднего вида. - Я из-за тебя еще неделю сидеть не смогу, - с излишним драматизмом произнес Матвиенко. - Не преувеличивай. Я отымел тебя весьма нежно, - деловито отметил Арс. - Молись, чтобы Москва исчезла с карты России, потому что как только мы доедем, тебе пиздец, - угроза вышла очень убедительной, но Попов лишь усмехнулся: - Ой, боюсь, боюсь. – Что бы там ни задумал Матвиенко, Арс уже стал первым и был чрезвычайно горд собой. – Тебе же понравилось. Ты так стонал, как старшеклассница в первый раз. А когда я пальцами… - Заткнись! – взорвался Матвиенко. – Заткнись, заткнись! Придурок! – кричал он, краснея и раздувая ноздри от злости. - Обожаю тебя, - рассмеялся Арсений. - Заткни-ись… - беспомощно протянул Сережа, смущенный и взволнованный. Сережа всерьез испугался. Испугался того, что он, похоже, влип по полной. Влюбился. По уши. /// Хозяин квартиры отдал ключи и ушел, странно поглядывая на краснеющих, переминающихся с ноги на ногу парней. Он ушел, и тут же погас свет. Дима уложил Антона на кровать и поцеловал. Футболка, рубашка, джинсы – всё полетело на пол. Позов с таким трепетом ощупывал, исследовал, гладил каждый сантиметр тела Шастуна, словно оно вот-вот растворится в воздухе, будто мираж. Дима не верил своим ощущениям. Губы с волнующей мягкостью скользили по коже, как шелковый платок. В руках Позова Антон чувствовал себя невесомым, эфирным, бесплотным туманом, и Поз, целуя, словно собирал губами росу. Казалось, что сердце колотится не внутри, а где-то снаружи, поглощает своим гулким биением. «Тук-тук». «Тук-тук». Дима целует низ живота и медленно тянет боксеры Шастуна вниз. - Подожди, - тихо просит Антон и приподнимается на предплечьях. – Дим, я… Я не могу. Антон никогда не забудет этот взгляд. Даже в темноте он видел, чувствовал, как эти глаза всматриваются в его душу. Укоризненно. Изумленно. Разочарованно. Влюбленно. Убито. - Антон, всё хорошо, - Дима пытается уладить ситуацию, но у Шастуна уже что-то перемкнуло в голове, и он отодвигается к стене. Растворяется. Будто мираж. Дима никогда не забудет этих покалываний на подушечках пальцев, когда он касался Антона. - Ты такой нежный, такой замечательный, мне очень хорошо с тобой, но… - Шастун чуть не плачет. Он никогда не забудет этот взгляд – невидящий, но вместе с тем пронзающий насквозь. Проталкивая комок в горле, Антон шепчет: - Я боюсь. Мне так страшно от одной мысли, что что-то может пойти не так. Как с Ильей… Я знаю, что бессмысленно вас сравнивать, но я так боюсь! Боюсь потерять тебя, потерять навсегда. Позов молчит, уставившись в одну точку. - Дим… Дим, прости, пожалуйста! Прости меня! Дима! – шепот быстро перерастает в отчаянный крик. Но Дима не слышит. Растворился. Будто мираж. Он поднимается с кровати, медленно, совсем неживой, и собирает вещи с пола. Стоя у двери, не поворачиваясь, произносит, на удивление, спокойным и ровным голосом: - Я бы хотел возненавидеть тебя, Антон, раз и навсегда. Не получается, - тяжелый вздох. – Если хочешь, можешь разбить мне сердце еще хоть сотню, хоть тысячу раз. Тебе всё можно, Антон. Ведь я тебя люблю. Даже сейчас Позову казалось, что Шастун делает всё правильно. Потому что это Шастун. И эту боль, раздирающую боль, от которой подкашивались коленки, он принял почти с благодарностью. - Дим… - Спокойной ночи. Дима еле добрел до дивана в гостиной и до самого утра не мог пошевелиться. Антон заснул спустя несколько часов с опухшими, заплаканными глазами. В ту ночь было холодно, как зимой. /// Арсений стоял возле подъезда со всеми своими пожитками и ждал Матвиенко, который перекопал полмашины в поисках невесть чего. - Долго еще? - Сейчас! – рявкнул Сережа. Вытряхивая все из бардачка, буркнул себе под нос: - Да где же они… В конце концов Серый психанул и, закинув свой рюкзак на плечо, хлопнул дверью авто. Арс хмыкнул, нажал на кнопку пульта сигнализации и после ответного пиликанья машины зашел в подъезд. Пока Арсений беседовал с хозяином квартиры, который не понаслышке знал об импровизаторах, Сережа рьяно выворачивал вещи из сумки Попова. Он отвлекся только когда хозяин начал прощаться с петербуржцами. И стоило двери закрыться, за спиной у Матвиенко прозвучал насмешливый голос Арсения: - Не это ищешь? – в одной руке – презервативы, в другой – тюбик со смазкой. На лице – ехидная ухмылочка. Сережа долго прожигал взглядом мерзавца. Брови на лице Арсения медленно поднимаются вверх: он сгорает от любопытства – что же теперь предпримет Матвиенко? Матвиенко срывается с места, точь-в-точь как рассвирепевший буйвол, на полной скорости сбивает Попова с ног, но даже при падении Арс не выпускает из рук свои артефакты. Только морщится от болезненного приземления и сдавленно хихикает. - А ну отдай! – верещит Сережа. – А то насухо выдеру! - Только попробуй, - беззлобно скалится Арс. Серый прижимает его запястья к полу и горячо дышит в лицо. Арсений разжимает пальцы и, улыбаясь, щурится. Он даже не пытался сопротивляться. Быстрыми неуклюжими движениями, словно воришка, Сережа хватает пачку презервативов и смазку и засовывает под резинку трусов. Он вскакивает, вцепляется мертвой хваткой в волосы Попова и, стряхнув с него эту довольную ухмылку, тащит в спальню. - Эй, эй, можно понежнее! – фраза встает поперек горла, когда Матвиенко швыряет его на кровать. Когда Сережа грубо срывает с него одежду, он почти разочарован: это не то, чего он заслужил в ответ на свои ласки в машине. Но уже через несколько минут, стоя раком, он воет от наслаждения, когда Матвиенко прижимается животом к его спине и покусывает шею. Коротко остриженные ногти впиваются в грудь Попова и оставляют на ней длинные, сочно краснеющие полосы. Арсений вытягивается вперед, выгибая спину и сбивая простыни. На лице застыла маска блаженства. Сережа двигается размеренно, не слишком быстро; засовывает пальцы в рот партнера, заставляя сосать самозабвенно, ловить срывающуюся с губ слюну, глотать часто и возбужденно. Матвиенко забирается пальцами в волосы Арсения, сжимает и дергает на себя. Насаживает резко, безжалостно, вырывая из партнера исступленные крики. Только сейчас Сережа чувствует себя по-настоящему сытым и удовлетворенным. /// Серые лица и яркие синяки под глазами – все это скроют гримеры. Но смогут ли они сегодня шутить и развлекать публику? Смогут. Это их работа. - Антон, пора вставать, - будит Дима добрым, заботливым голосом, и на мгновение Шастуну кажется, что предыдущая ночь – не больше, чем страшный сон. Через несколько минут на кухне Поз грустно улыбнется и взглянет снизу вверх на Шастуна: - Иногда важно сделать вид, что забыл. Всего лишь сделать вид. Правда? Антон поджимает губы и кивает, пряча взгляд. Как же сильно он презирал себя в тот момент. Он ведь не виноват, что он сжигает все живое вокруг себя. Он ведь не виноват, что он солнце и что все планеты кружатся вокруг него. Не виноват. В ГЛАВКИНО было невыносимо смотреть на радостные рожи петербуржцев, но Шаст, превозмогая себя, выдавил приветливую улыбку и поздоровался с Арсением. - И тебе привет, Сереж, - буркнул он, и Матвиенко одарил его хмурым взглядом. - Ага, здоров. Буквально за пять минут до начала съемок мимо квартета пронесся взбалмошный Воля, со всеми поздоровался, похлопал Серегу по плечу и пожелал удачи. - Так, не грустим, ребята, за ваши грустные хари вам денег никто не заплатит, - произнес он напоследок, и вот уж след его простыл. Более десяти часов съемок. Каждый должен качественно отыграть свою роль. Это их работа. /// - Ты заколебал постоянно бить меня во время «громкого разговора»! – сорвался Сережа во время перерыва, выплеснув эмоции на сонного Шастуна. - Кто ж тебе виноват, что ты тупой, - равнодушно произнес он. - Совсем охренел?! Ты так говоришь, что ничего непонятно! Ни-че-го! – он бьет эту зеленоглазую шпалу по руке, так же, как тот бил его на сцене. Антон шипит и трет предплечье. – Приятно? - Да уж приятнее, чем когда тебя называют непутевой сиделкой и выгоняют из дома. - Я не выгонял вас! – вспыхивает Серега. – Вы сами… Просто ты истеричка! - Я истеричка? – Антон удивленно вскидывает брови. – Это ты сейчас визжишь так, что тебя половина ГЛАВКИНО слушает! - Сейчас ты будешь визжать, - Шастун попятился назад, когда Матвиенко с кулаками полез на него, но вовремя появившийся Арс остановил обладателя пылкого кавказского нрава. - Сереж, не кипятись, - Попов виновато улыбается Антону и уводит в коридор пышущего ненавистью парня. Шаст смотрит на стоящего в углу Позова, который все это время отрешенно наблюдал за их перебранкой, но даже не шевельнулся, когда Сережа начал угрожать Антону. И это было страшно. Одна ночь изменила Поза до неузнаваемости. - Дим. - А? – он дернулся, сбрасывая сети дурных мыслей, и потер глаза. – Прости, задумался. - Пошли выпьем кофе, - бесцветным голосом предложил Шаст и поплелся к двери. /// Арс массирует Сереже плечи и прислоняется щекой к уху: - Тебе нужно расслабиться. - Так! – Матвиенко стряхивает с себя чужие руки и отходит в сторону. – Не зли меня. - Да я ж пошутил, - пожал плечами Арс и засунул руки в карманы. – Лучше пойдем поедим, пока перерыв не кончился. Когда парочка обходит передвижную гримерку, - ряд столиков с большими зеркалами, поставленных посреди просторного помещения, - по другую сторону слышатся приближающиеся знакомые голоса, и Матвиенко немым жестом останавливает Попова. - Мы можем больше не говорить о Матвиенко? – вздыхает Дима. - Нет, не можем! – раздраженность Антона. – Он меня бесит. - Да-да, я уже тысячу раз слышал эту историю… Ну, не нравишься ты ему, смирись уже. - Что значит не нравлюсь? Всем нравлюсь, а ему, видите ли, не нравлюсь! Воронежцы выворачивают из-за другого конца гримерного ряда, и Шастун замирает, поперхнувшись булочкой, которой он нервно запихивался, заедая свое негодование. Сережа смотрит на него в упор. В один момент, как по команде, две парочки резко разворачиваются и торопливым шагом расходятся в разные стороны. - Пиздец, - ошарашенно выдавливает Антон, сгорая от стыда. - Пиздец, - выдает Матвиенко, шагая рядом с Поповым. – Как этот придурок может вообще кому-то нравиться? - Ну, насколько я знаю, тебе очень даже нравятся всякие придурки, - усмехается Арсений, но потом мрачнеет под тяжелым взглядом Сережи. - Вот что тебе в нем нравится? - В Шастуне-то? Наверное, то, что он очень доброжелательный мальчик. Нравится, как он забавно удивляется, а когда радуется, то похож на щенка. Нравится то, что он такой высокий, но не высокомерный. Нравятся его длинные руки с тонкими запястьями, нравятся его бряцающие браслеты и кольца. – Арсений не замечает, как во время своего монолога он сбавляет шаг и в конце концов совсем останавливается. - Пальцы, по-женски утонченные пальцы нравятся безумно. И худые ноги тоже нравятся. Нравится его шея. Нравится небрежно уложенная челка. Нравится, когда он улыбается. Еще больше нравится, когда он смеется и закрывает лицо руками. Нравится, когда он задумчиво смотрит куда-то. Нравятся его зеленые глаза, в которых тает лето и дышит выцветшая трава августа, и когда смотришь в них, то тебе становится по-летнему тепло. Очень нравится. Только сейчас Арс почувствовал на себе острый немигающий взгляд Матвиенко, и у него вдруг перехватило дыхание. - Пиздец, - повторил Сережа, качая головой, и еще более быстрым шагом пошел прочь. Арсений не стал догонять его.