Утопая в голубизне

- Может, скажешь хоть пару слов? – Дима стоял возле стены, наблюдая за рассеянными сборами Шастуна. – Уже в который раз молча сбегаешь, а я думай, что хочешь. Опять вернешься только переночевать? - Не знаю. Возможно, сегодня переночую в другом месте, - крикнул из коридора Шаст, идя за зубной щеткой в ванную. - В каком «другом месте»? – Дима вздохнул. Он не хотел быть назойливой мамашей, которая следит за каждым шагом своего чада, но такая внезапная скрытность Антона не давала ему покоя. - У… Сережи, - с трудом произнес Шаст, как будто никак не мог вспомнить заветное имя. – Ты же хотел, чтобы мы подружились. Вот – дружим. - Мог бы и со мной дружить, хотя бы иногда. – Позов давно перестал высыпаться из-за Шастуна. – Я… скучаю вообще-то, - горькое признание щиплет язык. Антон чувствовал себя виноватым перед Димой постоянно, только иногда вина чуть затихала, а иногда, как сейчас, начинала выть и камнем оседала где-то на уровне диафрагмы. Шаст сделал шаг навстречу Позу и неловко приобнял. Он двигался, как поломанный, чувствовал себя поломанным, потому что когда Дима прижался к его груди, каждая клетка тела закричала воспоминаниями о Матвиенко, и все вокруг казалось ненастоящим, потому что рядом не было Сережи. Стоило только Позу выпустить вздох облегчения, как Шаст аккуратно высвободился из его объятий и отстранился. - Прости, Дим, - извинился Антон, сам не зная за что. – В Воронеже обязательно куда-нибудь сходим. А пока… погуляй с Арсом. - Арсом? – Дима поразился тому, как грубо лучший друг сплавил его. - Ну да. Арсений классный парень. Вы найдете, что обсудить, - Антон говорил так же неправдоподобно, как актеры из рекламы. – Не скучай. Я вернусь, - улыбнулся Шастун и выскользнул в прихожую, откуда бесследно исчез уже через минуту. Испарился, как утренний туман. /// На этот раз Антон знал точный адрес, и когда он набирал номер квартиры на домофоне, уши заложило от волнения. Дверь открылась. Шаст поднялся на третий этаж и вошел без стука. С кухни доносился шум, постукивание ножа по доске и шипение кипящей воды. - Мог бы заранее позвонить, - Сережа, обнаженный по пояс, в шортах, стоял спиной к Антону, когда тот пересек маленький коридор и оказался в комнате, где до потолка поднимался густой запах вареного цыпленка и сладкого лука. – Как погода? Тепло? – спросил Матвиенко, краем глаза глянув на Шастуна, который пришел в одной толстовке. - Да, тепло, - протянул Антон, пробегая взглядом по смуглой коже спины Матвиенко. Будто ощутив это, Сережа выгнул позвоночник и несколько раз громко ударил пластмассовой ложкой по краю кастрюли. - Мне немного осталось, - сказал полуголый повар, накрывая кастрюлю крышкой. – Есть будешь? У Антона, который не мог оторвать взгляда от Сережи, крутило живот, а во рту скапливалась слюна, но он точно знал, что это не от голода. - Попозже, - отозвался Шаст и подошел ближе к плите. – И не лень тебе тратить столько времени на готовку? - «Лень», «не лень» - я привык питаться нормально. Да и к тому же… я люблю готовить. Что тут такого? На самом деле Сереже есть тоже не хотелось. Хотелось срочно раздеть Шастуна, на котором было слишком много одежды, в то время как на Матвиенко она практически отсутствовала. - Это здорово. Всегда мечтал о девушке, которая любит готовить, - ляпнул Антон и тут же прикусил язык. - Так, - Серый с громким ударом бросил ложку и повернулся к Шастуну. – Я тебе никакая не девушка и даже не смей меня воспринимать, как свою девушку. И если ты думаешь, что… Когда Матвиенко начинал ругаться на Шаста, это представление больше походило на басню про Слона и Моську. Несмотря на то, что Серега был намного ниже, Антон все равно остро ощущал опасность, исходящую от парня. Но не сейчас. Сережа, пожалуй, впервые почувствовал себя недостаточно высоким и грозным и поэтому пододвинул к плите стул, встал на него и уже сверху продолжил: - …если ты думаешь, что мы теперь состаримся вместе и умрем в один день, только потому что я поцеловал тебя один раз, то ты ошибаешься. И вообще то, что произошло вчера, ничего не значит, потому что ты и я… Но Антон не слушал. Он завороженно смотрел на Сережу, который был теперь на голову выше, и это было так непривычно и забавно, что Шаст с трудом сдерживал смех. - Вот че ты лыбишься?! – вспыхнул Серый, заранее зная о своем поражении в этой маленькой схватке, и глубоко внутри почти что радовался. - Нравишься ты мне, Сереж, - Антон подошел впритык к стулу и широко улыбнулся. – Так на чем ты остановился? «Ты и я…» - Ты обещал, что не будешь влюбляться в меня. Шастун, ты же обещал, - Сережа перешел на отчаянный шепот, наблюдая за тем, как взгляд Антона то упирается в глаза, то вновь спускается к губам. Антон вытянул шею; уже касаясь губ Матвиенко, тихо произнес: - Ничего я не обещал, - и поцелуем растекся по телу Сережи: от сердца до кончиков пальцев. Сереже нравилось быть выше. Нравилось вот так накрывать губами губы Антона и ни о чем не думать. Нравилось легкое чувство утраты, когда Шастун ненадолго крал его сердце, а вместе они обращались в вечность. Из вечности Сережу выдернули звуки подпрыгивающей крышки и вырывающиеся из-под нее шипящие брызги. - Я из-за тебя сейчас кухню спалю, - буркнул Матвиенко, спрыгивая со стула. - Не спалишь. – Антон отошел в сторону, облизывая губы. – Может, как-нибудь преподашь мне пару уроков кулинарии? - Урок первый: съеби с кухни и не мешай, пока не закончу, - грубо, но без злобы сказал Серега, быстро нарезая на доске зелень. - Какой ты все-таки противный, - поморщился Антон и шлепнул Матвиенко по заднице - чуть сильнее, чем рассчитывал. От неожиданности Сережа едва не рубанул ножом себе по пальцу. Его так возмутила наглость Шастуна, что он не мог даже порядочно выматериться. Матвиенко повернул голову с пугающей плавностью, и взгляд карих глаз проткнул Антона насквозь. Но Антон больше не боялся. Он лишь стоял в дверях и нервно хихикал. - Молись, Шастун, - произнес Сережа, ворочая в руках нож. А Шастун не понаслышке знал, что такое провокация. И если с Макаром это было рисковое дело, то с Матвиенко играть было не страшно, а интересно. Они оба были опытными игроками. Можно сказать, у них даже был один учитель. И еще в этот раз Антон украл сердце Сережи и спрятал на самом дне своего лета. И Сережа вернется за ним. Вернется и погрузится настолько глубоко, насколько возможно. /// - Какая столица красивее: Москва или Питер? – спрашивает Дима, когда они с Арсением идут по центру города. Попов всю дорогу смотрит вперед, куда-то вдаль, словно гуляет один, и перед ответом на вопрос долго молчит. - Когда я приезжаю в Москву, то думаю, что она – главная красавица. А потом возвращаюсь домой, понимаю, как сильно соскучился по Санкт-Петербургу, и уже кажется, что нет города красивее него. – Арсений грустно улыбается, воображая Москву своей Королевой, а Питер – своим Королем. После паузы добавляет: - Но, если честно, ничто не сравнится с пасмурным очарованием Санкт-Петербурга. Москву тучи портят, - Арс кивает на грязно-серое небо. – А Питеру добавляют особый шарм. А когда в Петербург приходит солнце, то возникает ощущение, будто кристалл повернули под другим углом, но он остался таким же прекрасным. Позов смотрит на Арсения и быстро отводит взгляд. Дима столько раз бывал в Москве, но так толком и не узнал ни одной достопримечательности, потому что когда они гуляли вместе с Шастуном, Дима смотрел только на Антона. Он не помнил Красной площади – он помнил Антона, улыбающегося на фоне Кремля. Он не помнил Большого театра – он помнил фонтан и тонкие руки с браслетами, протянутые навстречу фейерверку брызг. Он не помнил Арбат – он помнил фонари, что мерцали роем светлячков в радостных зеленых глазах. Как же сильно он любил. Черт подери, люди не могут так любить. А он любил. А сейчас Позов словно прозрел и видел все вокруг. Он вдруг узнал, какой назойливой и раздражающей может быть Москва, и если бы не Арсений, этот питерский Арсений со своей печальной улыбкой, шагающий рядом, Дима бы сошел с ума. И он жался поближе к своему Питеру, деля с ним скорбное спокойствие и скулящую тишину, которыми их наградили те, кого они любили. - Хочу кофе. - На улице было довольно тепло, но Арсений дрожал от непонятного холода, пробирающегося под кожу. - Лишь бы дождь не пошел, - сказал Дима, и они свернули к кофейне на углу. /// Антон ждал Сережу в спальне. Но даже когда тот закончил с супом и перемыл всю посуду, он не сделал… ничего. Ничего такого, что соответствовало бы ожиданиям Шастуна. Матвиенко бродил по квартире, занимался мелкими бытовыми делами и будто бы не замечал гостя. Потом Антон попытался привлечь внимание хозяина, и тогда им даже удалось поболтать о чем-то. Но «поболтать» – не то, что могло удовлетворить Шастуна. А потом он посмотрел в окно и понял. Солнце еще высоко. И Шаст с замиранием сердца стал ждать темноты. Оборотень, что так умело прикидывался обычным человеком, стал пугать его еще больше. Пугать, интриговать и… возбуждать. Ближе к закату сердце Шастуна готово было разорвать грудную клетку: по стуку казалось, что его носит от самого позвоночника к ребрам, но когда Сережа вошел в спальню, Антон уткнулся в мобильный и не подал виду. Шаст лежал на спине и листал ленту вк. Матвиенко имел самый невозмутимый вид и, войдя, не соизволил наградить Шастуна хотя бы беглым взглядом, но одно его присутствие в комнате заставляло кровать под длинноногим парнем воспламеняться и прожигать плоть. Антон так упорно всматривался в экран телефона, не видя ровным счетом ничего, что у него заслезились глаза. Сережа подошел к окну, неспешно задернул шторы, и в спальне, где только что царил полупрозрачный сумрак, стало темно. Еще немного и Шастун умрет от разрыва сердца. Хотелось бросить телефон в сторону и закричать: «Да трахни меня уже!». Но Антон держался. Держался из последних сил: до дрожи в пальцах и мелкого пота на висках. Матвиенко передвигался молча, неторопливо. «Вот настоящий хищник», - подумалось Шастуну, а в следующую секунду Сережа так резко дернул его за ноги вниз, что у парня все органы внутри разом подпрыгнули. Следующим резким движением Матвиенко перевернул Антона на живот, запрыгнул на кровать и рывком, - завершающий штрих, - поднял вверх таз Шастуна, заставив того подогнуть колени и фактически встать раком. Когда Шаст нервно засмеялся и попытался приподнять голову, Серый тут же прижал ее обратно, вдавив лицом в подушку. Антон первое время рыпался и извивался, но как только рука Сережи бесцеремонно скользнула под его трусы и замерла, Шаст замер тоже. Стоя рядом на коленях, Матвиенко продолжал удерживать голову Антона в неподвижном положении, слегка сжимая русые волосы, и параллельно стягивал с него джинсы вместе с трусами. Плавность движений смешанная с убийственным молчанием Сереги могла любого довести до полуобморочного состояния. Антон часто и шумно втягивал ноздрями воздух: ждал. Первый – даже не шлепок, а хлесткий удар оказался настолько сильным, что Шаст вскрикнул. На правой ягодице проявился ярко-белый отпечаток ладони с алеющим контуром. Сережа встряхнул рукой и с размаха ударил по другой ягодице. Антон вскрикнул, выйдя еще на более высокую ноту, и рефлекторно рассмеялся, пряча лицо в подушке. Сережа рванул его за волосы вверх и, сжимая пальцами щеки, приблизил покрасневшее, через силу улыбающееся лицо Антона к себе. - Тебе нравится? – заглядывая в наглые зеленые глаза, спросил Матвиенко. - Да, - хрипло произнес Шастун, и от одного этого слова все ощущения Сережи сплелись и горящим ядром ударили в пах. Он прижался лицом к лицу Антона, чтобы вдохнуть его следующий стон, когда рука вновь со смачным шлепком опустилась на пылающий зад. Матвиенко обхватил губами верхнюю губу Антона, прикусил ее и затем провел языком вверх по щеке, не прекращая удивляться тому, какой же Шастун, блять, вкусный. Сережа засунул указательный палец ему в рот, и Антон стал обсасывать его, не с той сноровкой проститутки, как это делал Попов, а исступленно, давясь слюной и задевая зубами кожу. Матвиенко готов был взвыть от возбуждения. - Какая же ты все-таки шлюха, Шастун, - хрипло усмехнулся он и вставил обслюнявленный палец в Антона с другой стороны, ловя ртом новые и новые стоны, воруя короткие, но пьянящие, как крепкий алкоголь, поцелуи. - О боже, - даже сейчас Шаст не переставал сдавленно смеяться; от перенапряжения и возбуждения рассудок трескался и крошился. Серый закусил кожу на шее Антона и оставил влажный след от укуса-поцелуя. Он достал из одного кармана шорт пачку презервативов, протянул вперед один и Шастун аккуратно сжал зубы на нераскрытой упаковке. Быстро избавившись от остатков одежды на себе, Сережа так же скоро стянул до конца джинсы с Антона. Язык скользнул по вспухшему участку нежной кожи, где розовели лепестки – отпечатки сережиных пальцев, а потом на этом же месте сомкнулись зубы, оставив новые следы страсти и желания. Ягодицы изнывали от приятных покалываний; Шаст опустил голову и прикрыл глаза. Пристроившись сзади, Матвиенко стал небрежно обрабатывать отверстие смазкой, нетерпеливо вгоняя внутрь пальцы и заставляя пассива кряхтеть и тихо постанывать сквозь сжатые зубы. Вскоре Матвиенко освободил его рот, чтобы использовать презерватив по назначению, и Шаст инстинктивно выпятил зад, тем самым вызвав насмешку актива. Сережа дернул капюшон толстовки и насадил парня на член. Антон ахнул, как лопнувший шарик. Затем Матвиенко сел, потянув парня на себя и усадив сверху; забрался руками под толстовку, постепенно обнажая худощавый торс, и через минуту Шастун был уже полностью голым. - Какой же ты длинный. – Сережа приподнял Антона за бедро и словно в наказание за его «длинноту» сделал первый грубый толчок. - Матвиенко… - гулкий вздох. - Еще никогда я ненавидел тебя так сильно, - Шаст усмехнулся. - И какой же вкус у ненависти? – прошептал Сережа, припадая губами к бледной спине и подолгу впиваясь в кожу. - Ничего лучше не пробовал. Матвиенко добрался до шеи и очередным рывком за волосы запрокинул голову Шастуна назад. - Я тоже, - шелестящий шепот, забирающийся глубоко в сознание. Сережа лизнул кожу за ухом Антона и новым толчком ворвался внутрь, забрав себе в награду благодарный стон. Не отпуская Шастуна ни на секунду, Матвиенко упал на спину и увлек парня за собой; уже лежа на спине он задал довольно быстрый и размеренный темп, придерживая пассива под бедра. Сережа закрыл глаза и дышал через раз, цепляясь губами за плечи и лопатки Антона, который в свою очередь выгнул спину и активно помогал тазом. Через некоторое время эта поза заметно утомила Матвиенко, так что он перевернул Шастуна обратно на живот и, оказавшись сверху, стал двигаться вдвое быстрее и еще более яростно. Протягивая руки к краю кровати, Антон дышал широко раскрытым ртом, комкал простыни и прислушивался к стуку сердца, которое разрывалось гулким «бум» при каждом новом толчке. Когда, по мнению Сережи, становилось слишком тихо, он увеличивал амплитуду движений и буквально вколачивал член в хрупкое тело, вынуждая Шастуна захлебываться стонами. - Мой… мой мальчик, - Сережа обхватил руками стройный торс, прижимаясь еще сильнее, и разлился щедрыми поцелуями вдоль по позвоночнику Антона, снизу вверх, до шеи. Оказавшись как можно ближе к его лицу, он сделал еще несколько мощных толчков, впитывая долгие протяжные стоны и шепча самозабвенно: – Мой, мой… /// - Чуть-чуть не успели, - сдержанно смеясь, сказал Арсений, заходя в квартиру, которую снимали Поз и Шастун, но в которой жил по сути один только Дима. Арс встряхнул волосами, мокрыми от дождя, и скинул с ног кроссовки, хлюпающие от влаги. - Зато успели закупиться, - Дима поставил на пол пакет с продуктами и парой бутылок сверху. – Сейчас высушимся, отогреемся. - Мне бы не заболеть, - не успев сказать эти слова, Попов чихнул. Он оттянул довольно плотную и теплую кофту, которая промокла насквозь, и покачал головой. – Так и знал, что надо было надевать куртку. - Давай я ее на батарею кину, - Дима помог Арсению снять кофту, нарочно как можно чаще задевая пальцами чуть влажную холодную кожу, и, уходя в комнату, сказал: - Иди погрейся под душем, я принесу полотенце и одежду. - А ты не хочешь погреться? – Арсений на ходу стянул мокрые джинсы и бросил их на пол возле ванной. - Я не так сильно замерз, - отозвался Дима. - Ладно. Если что, я выйду и согрею тебя своим теплом, - усмехнулся Арс и скрылся в ванной. Поз ничего не ответил – только губы изогнулись в странной ухмылке. Он подобрал брошенные Поповом джинсы, повесил их на батарее в другой комнате, взял свежее полотенце и отнес в ванную, краем глаза глянув на брюнета, который пренебрегал шторками во время мытья. Дима переоделся сам и залез в шкаф в поисках одежды для Попова. Из шкафа пахло Антоном – так казалось Диме. Для Димы всё пахло Антоном: мокрый асфальт, едва распустившаяся листва, холодное солнце, радость и тоска – всё. Потому что Антон был воздухом, потому что Антон заполнял легкие без остатка. И сейчас, когда им дышал кто-то другой, здесь, Позов, стоящий напротив раскрытого шкафа с одежкой Шастуна, задыхался. Удивительно, но стоило Диме вспомнить об Арсении, который звучал сейчас из ванной шумом горячей воды, стало намного легче. Поз бросил взгляд на стопку футболок, чересчур больших даже для самого Шастуна, и взял первую, лежащую сверху. Тут же вернул обратно: это – любимая, никто не смеет надевать ее кроме Антона. Вот следующую можно. Бесформенный серый мешок, в котором Шаст обычно ходил по дому. Что еще? Шорты? Ничего, посидит в трусах. Все свои. К тому же… к чему столько одежды? Чем больше – тем дольше снимать. Снимать для того, чтобы… По началу Поз испугался этой мысли. Затем попытался рассердиться на себя. Но в итоге отвлекся на то, что шум воды внезапно прекратился, а значит Арс закончил с водными процедурами, и пора нести ему сухую одежду. Дима открыл дверь и застал Попова абсолютно голым. Брюнет согнулся пополам, выставив на обозрение лучшую часть своего тела, и надевал трусы. Дима стоял молча, наблюдая без особого волнения, но с интересом. - Это Шастуна? – развернувшись, спокойно спросил Арс, кивнув на футболку. И не дождавшись ответа, задал второй вопрос: - Он не будет против? - Не будет. На кухне Поз разобрал пакет и разлил коньяк по рюмкам. - Ну что, согреемся? – Дима поднял руку с рюмкой и, посмотрев на Арса, стоящего напротив в трусах и шастунской футболке, не смог сдержать улыбки. - За… теплые вечера в дружеской компании. Вот так, - произнес Арсений и, быстро чокнувшись, осушил рюмку. После этого Попов плюхнулся на диванчик, который был частью кухонного уголка, и вытянул ноги. Дима аккуратно пристроился рядом. Второй тост был за жен и дочек. Перед третьим тостом, который должен был гласить «За любовь», Арс притормозил и задумчиво протянул самым трезвым голосом: - Любовь любовью, а коли женат, будь добр, люби только жену, - вздох. – И почему они, холостые, честнее и вернее нас, женатых? - Все еще верят во что-то. Во что-то высокое, чистое и правильное. – Дима пожал плечами. - Ну да. Когда женился, уже ни во что не веришь, - трагическая усмешка. – Так за что пьем? За любовь? - За взаимную любовь, - тихо поправил Дима. - Если за любовь, за большую, настоящую любовь, так давай на брудершафт - У подвыпившего Арсения еще больше проявлялись эти его актерские замашки. Он таинственно сощурился, улыбнулся и выставил вперед локоть. - Целоваться будем? – в шутку поинтересовался Поз, перекидывая руку через локоть Попова. - Обязательно, - ответил Арс и на счет «три» они одновременно выпили. Не успел Дима отставить рюмку на стол, как Попов выполнил свое обещание и вжался развязным поцелуем в губы Позова. И будь Поз чуточку пьянее, он бы оттолкнул Арсения. Но он был достаточно трезв, чтобы отдавать себе отчет в своих действиях и думать о последствиях. Если Дима и целовал Арсения, то только потому что сам этого хотел. Потому что хотел изменить Антону, хотя бы раз отступиться от своей собачьей верности. Хотя бы раз совершить что-то неправильное и поддаться пороку. Потому что попасться в сети Арсения было почти что честью. Потому что Арсений был слишком красивым и невозможно было не хотеть его такого восхитительного, сидящего в одной футболке. В футболке Шастуна. Попов даже удивился, когда Дима так охотно ответил на его поцелуй, и потому отстранился сам. Арс посмотрел на друга, словно не узнавал его, а Диме на мгновение показалось, что Арсений впервые не играет и не проводит свои дурацкие эксперименты - он по-настоящему нуждается в тепле, простом человеческом тепле. Арсений осторожно снял очки с Димы и заглянул в беззащитные глаза. Второй поцелуй оказался намного нежнее и будто был робким извинением за первый. Позов подался вперед, положив ладонь на щеку брюнета, и целовал так, как не целовал уже несколько лет: неторопливо, растягивая каждый миг, поддаваясь теплому потоку легких, ненавязчивых ощущений. Не было душевных терзаний, не было боли под ребрами, не было вины и обиды. Был простой, по-юношески невинный поцелуй, который принес с собой покой. В спальне Попов лег на кровать, Дима приник лицом к его-не-его футболке и глубоко вдохнул смешанный запах, который проникал в мысли расплывчатыми иллюзиями об Антоне. Позов медленно двигался вверх; лицо скользило по ткани, как по водной глади. Губы целовали сквозь хлопок. С ключиц начинался Арсений, и, когда его запах ударил в ноздри, Дима ощутил головокружение. На несколько секунд остановился. Поз целовал с тем благоговением, с которым верующие целуют крест, целовал бережно, будто боясь навредить. Арсений никогда не испытывал ничего подобного. - Останься в футболке. Хорошо? – Дима посмотрел прямо в глаза. Арс кивнул и промычал что-то невнятное. Он потянул руки навстречу, чтобы заполучить еще один поцелуй, и, сам того не замечая, становился ватным в объятиях Димы. Арс был пьян вдрызг. Пьян не от коньяка, которого, на самом деле, было выпито так мало, – он был пьян от ласк, столь нежных и деликатных, что материальная оболочка таяла, исчезала, и не оставалось ничего, кроме тотального, накрывающего с головой чувства. Арсений принимал с придыханием каждое касание партнера. Дима подолгу целовал его шею, полуоткрытые плечи, руки и кисти, целовал всюду, уделяя внимание каждому изгибу тела. Это была самая приятная пытка из всех, которые знал Попов: он, привыкший к быстрому экстремальному сексу, сейчас растекался по кровати, как молодая неопытная девушка, потому что чувствительность каждого сантиметра кожи, каждой клетки была доведена до предела. Пиком стал момент, когда Дима провел кончиками пальцев по внутренней стороне бедра брюнета, а потом неожиданно положил руку на его член – Арс еле сдержался, чтобы не издать короткий, но выразительный стон. Стоны, опошленные и замаранные чересчур большим количеством постельных сцен, по мнению Арсения, могли только все испортить. Попов благодарил Позова частыми вдохами и срывающимися выдохами, иногда – задыхающимся шепотом, когда Дима медленно, но уверенно двигался внутри. Здесь было так много романтики. Но, увы, ни капли любви. /// Антон вышел из комнаты, и из коридора в глаза ударил мерзкий болезненно-желтый свет, - Матвиенко зажмурился и отвернулся. Он вслушивался в тихий лепет дождя, который заметил только сейчас, когда из головы выветрились гулкие стоны Шастуна, и пытался заснуть. Сон не шел, но мысли были чисты и свободны, а на душе легко. С кухни тянуло холодком: Антон распахнул окно, чтобы покурить. Когда он вернулся, чистый после душа и умиротворенный после сигарет, то встретился с пугающим взглядом Сережи. Все еще щурясь, Матвиенко осмотрел парня с головы до ног и негромко произнес: - Выруби свет. Антон повиновался. После этого прозвучал следующий приказ: - Снимай трусы. Шаст неуверенно запротестовал: - Не-ет, еще одного раза я не выдержу, - протест очень быстро перешел в жалобные стенания. – Ты хочешь, чтоб я сдох? - Я хочу тебя, живого или мертвого, - Сережа дернул Антона за руку и притянул к себе. – Нужно еще столько всего успеть до рассвета. Шаст тихо засмеялся, когда Матвиенко стал покрывать поцелуями его грудь и живот. - Щекотно. - Моё, всё моё, - прорычал Серый и стал яростно тереться лицом о живот парня, заставляя того смеяться еще громче. Сережа снял с него трусы и посадил к себе на колени. Придвигаясь поближе, Антон случайно ткнулся головкой в возбужденную плоть Матвиенко и резко втянул ртом воздух, словно совершил какую-то глупую оплошность. - Сделай так еще раз, - снисходительным голосом произнес Сережа, и Шаст неловко дернул тазом навстречу. Уже опускаясь на член и постепенно набирая темп, он специально жался поближе к активу и терся о его живот, получая максимум удовольствия. А актив и не возражал: только помогал партнеру двигаться, придерживая за ягодицы, и обжигал кожу бессчетными поцелуями. Темнота плавилась от жара их тел, а небо куталось в самые густые тучи, чтобы погасить звезды и чтобы ночь длилась как можно дольше. Чтобы они были вместе как можно дольше.