Утопая в голубизне

- После завтрака повез ее на Невский. Завел в первый попавшийся ювелирный, спрашиваю: "Какое нравится больше всего?". Купил, там же возле кассы встал на колено и сделал ей предложение. - Матвиенко рассказывал историю таким будничным тоном, словно ему приходилось делать предложение каждый день. - Она стоит, дар речи потеряла, лицо руками закрыла и плачет. А глаза блестят, блестят глаза... Машка когда счастливая, еще красивее. - А ты счастлив? - глухо спросил Попов, почти равнодушно. Только руки чешутся набить морду Матвиенко. "Что ж ты творишь, придурок?!" - Если Маша счастлива, то и я счастлив, - сказал Сережа. - Вы провели с ней вместе чуть больше суток. Или это та самая любовь, о которой пишут в сказках, или ты обманываешь и меня, и себя. Попов откинулся на спинку кресла и взглядом окинул уютное и довольно дорогое кафе. За друга (или бывшего друга) было стыдно. Поэтому Арс все время смотрел куда-то в сторону, мимо, но никак не на Сережу. - Когда ты последний раз был счастлив? По-настоящему счастлив? Арсений и хотел бы услышать "с тобой", но он прекрасно знал, что после него был кто-то еще. Кто-то, из-за кого сейчас так мечется Матвиенко. Кто-то, с кем счастье не вмещается ни в слова, ни в дни, ни в километры. - Я уеду с тобой или без тебя, - сказал Сережа. - Почему Питер? Почему не Воронеж? - Антон сидел на кровати, сложив ноги по-турецки. - Что там делать вообще? У меня все друзья в Питере. - У меня все друзья в Воронеже, - парировал Шаст. - Ну вот и езжай в свой Воронеж, - изображая полное безразличие, хмыкнул Серый. - Я уже сказал: я уеду с тобой или без тебя. - Может, тогда... Москва? - неуверенно предложил Шаст. - И как ты это представляешь? Так мы обычно приезжаем сюда на несколько дней, ну, от силы на неделю. А если переезжать сюда, это ведь по новой искать приличную квартиру, переводиться в другое агенство, менять клиентуру, регистрация, прописка... - Ты драматизируешь. - Зато у тебя все очень просто! - всплеснул руками Серега. - Я тебе золотая рыбка что ли? Нет, нет, никакой Москвы. Слишком рано. Я понимаю, ты хочешь просто обниматься, целоваться и спать до обеда, но у взрослых людей есть еще и другие проблемы, так что если ты... что ты делаешь? Устав от нудных нотаций Матвиенко, которые он выслушивал уже который день, Антон вздохнул и... спрятался за кровать. - Шастун! Ты сам затеял этот разговор. Какого черта? - Я не вылезу, пока ты не вернешь Сережу, - по-детски обиженным тоном произнес Антон. Над матрасом виднелась только его лохматая макушка. - Шаст. Прекращай. - Ты плохой. А Сережа хороший, - парень очень быстро вжился в образ ребенка. Если он вообще когда-нибудь взрослел. - Я Сережу люблю. А тебя нет. Сердитость и напыщенная серьезность Матвиенко таяли на глазах. Его бесило то, что у Антона всегда был безотказный метод, с помощью которого он манипулировал им так же умело, как дети делают это со взрослыми. И ведь это действовало. И Сережа уже не мог ни злиться, ни кричать. Еще некоторое время он пытался бороться, сохраняя последние крупицы гордости, но очень скоро сдавался. Матвиенко бесшумно, на цыпочках обошел кровать и подкрался к Антону со спины, чтобы громко зарычать и вцепиться руками в горло инфантильного придурка. - Не-ет! Монстр! Убивают! - как актриса низкобюджетной пьесы, пискляво завопил Шастун. - Я съел Сережу и тебя съем! - Сережа сделал вид, что вот-вот перегрызет жертве глотку, и Антон даже взмолился о пощаде, но при этом громко смеясь от щекотки. - Убью-ю! - перебарывая смех, грозно проревел Сережа. - Хватит, хватит делать меня таким счастливым! Слышишь меня? - Ладно, ладно, больше не буду, - пытаясь отдышаться, произнес Антон и улыбнулся. Он совсем обмяк в руках Матвиенко, сполз вниз и теперь лежал у "монстра" на коленях, глядя снизу вверх. - Вылуплю за плохое поведение, - сказал Сережа, хмурясь. - А за хорошее поведение мне что-нибудь полагается? - спросил Антон. После поощрительного поцелуя довольно произнес: - Ну, тоже неплохо. И потянулся наверх за новым поцелуем. С Антоном копилка счастливых моментов Сережи слишком быстро переполнилась и лопнула. Матвиенко бежал от собственного счастья. Он не привык быть счастливым. Он привык ждать от жизни подвоха. Если сейчас все слишком хорошо, значит, потом будет плохо. Лучше разрушить все самому, пока буря не обрушилась тебе на голову в самый неожиданный момент. - Ты любишь Машу? – так и не дождавшись ответа на свой первый вопрос, спросил Арсений. Врать не хотелось. - Я полюблю ее. Обязательно полюблю. Она будет хорошей женой, я – хорошим мужем. – Сережа говорил о любви, как о некой безделице: все просто, как выбрать коврик в ванную или новые полотенца. - Я уже лучше тебя хотя бы в том, что сначала полюбил, а потом женился. - Арс задумчиво отстукивал неторопливый ритм кофейной ложечкой по столу. – Я все понять не могу: ты такой гнусный эгоист или просто кретин? Сережа вспыхнул и стиснул зубы. - Мне более-менее ясно, почему ты бросил меня. – Арсений отложил ложечку и посмотрел собеседнику в глаза. – Мне даже приблизительно понятно, почему ты бросаешь Антона. – Матвиенко отвел взгляд и вдавил пальцы в мягкие ручки кресла. – Мне непонятно, почему ты делаешь это… так. Так грубо и так дико. Ладно я: калеку рубцами уже не напугать. А Шастуна бросишь, он ведь разобьется. Разобьется, что всю жизнь потом собирай – не соберешь. – Попов сделал глоток остывшего кофе. – Когда ты собираешься сказать ему? - Скоро. – Сережа сглотнул слюну, предчувствуя, как же тяжело будет это сделать. - Ну, раз ты добровольно отказался от Антона, тогда… - Не смей. – Матвиенко был похож на пса, который вот-вот сорвется с цепи, но пока лишь слегка обнажил свои клыки. – Ты не тронешь его даже пальцем. - Он тебе не нужен. А мне нужен. – Разговор словно шел не о человеке, а о вещи – дорогой, антикварной, но все-таки вещи. - Только попробуй. – Матвиенко слегка приподнялся с кресла, но опомнился и сел обратно. - Тогда поторопись. Пока влюбленный мальчик не прилетел к тебе с распростертыми объятиями и не напоролся на твое колючее признание. Как думаешь, к кому он пойдет плакаться в таком случае? Матвиенко молчал, но не сводил пронзительного взгляда с Арсения. - Ну что ж. Давай закрепим: ты женишься на Маше? - Да, - ни секунды заминки. - Чем только Маша думала… Хотя, девочке уже за тридцать, а она все одна. – Усмешка. – Я не хотел, чтобы ты повторял мои ошибки, Сереж. Но это твой выбор. Так что желаю как можно скорее узнать все прелести несчастливого брака. – Попов подозвал жестом официантку. – Счет, пожалуйста! /// - Во сколько тебя забрать с работы? – Сережа разговаривал по телефону со своей невестой. - Сегодня я, скорее всего, задержусь. Около восьми позвоню. Скучаешь? – Сережа знал, что сейчас Маша улыбается. - Скучаю. – Матвиенко барабанил пальцами по подоконнику, глядя пустым взглядом в окно. – Когда в ЗАГС пойдем? - В ЗАГС… - девушка была немного сбита с толку. – Я могу взять выходной, и сходим на неделе. Куда такая спешка? - Сама понимаешь: пока заявление напишешь, потом еще как минимум месяц ждать своей очереди… Хочу, чтобы у нас с тобой уже все было точно и прочно. – Пальцы барабанят по подоконнику; пустой взгляд направлен в окно. Такое чувство, будто это вовсе и не Сережа говорит, а кто-то пропускает через него записанную пластинку. Голос звучит ровно, твердо, несмотря на то, что сердце бежит, рвется, вопит, ведь Сережа – это скоростной поезд, который мчится прямиком навстречу обрыву. – Мария Матвиенко. Как тебе? - Здорово, - голос девушки звучит неуверенно: она уже одной ногой в том поезде, который летит навстречу бездне. – Ты же знаешь, обо всем сейчас можно договориться. Если захочешь, нас распишут уже через две недели. Но нужно же организовать ресторан, банкет, платье… - Через две недели – просто супер. Набросай план и если что, сразу звони мне – сделаю все, что попросишь. Пока. - Пока. Люблю тебя. - И я тебя. Конец звонка. Сережа выдохнул и резко сел на стул, как пришибленный. Парень листает в самый конец списка контактов – «Шастун». Матвиенко решил звонить сейчас, потому что в следующий раз может не хватить сил и решимости. И он звонит, думая, что готов, думая, что если абстрагироваться от разговора так же, как в первый раз, то все получится. Пару недель назад Сережа думал, что они с Шастуном созданы друг для друга и что без шастунского лета он не проживет. Сегодня первое июня, и Сережа звонит своему лету, чтобы попрощаться навсегда. Антон долго не берет трубку, и Матвиенко надеется, что удастся избежать ответственности, как провинившийся сын, который звонит матери после двенадцати пропущенных и предвкушает заслуженную порку. Сережа успел покрыться мелкой испариной и уже приготовился сбросить вызов, как вдруг услышал его голос. Легкая одышка. Скачущие смешки от нехватки воздуха. Кажется, он куда-то торопится, но голос радостный и звучит чересчур громко. - Сережа! Сереж, привет! Невидимая рука сжимает сердце Матвиенко, а поперек горла встает огромный ком, который не то что говорить не дает – дышать невозможно. Какое тут абстрагироваться – Сережа целиком и полностью застрял в Шастуне, он ощущает этот телефонный разговор каждой молекулой своего организма. Матвиенко прислонился лбом к стене и закрыл глаза, с трудом пропуская через себя веселую болтовню Антона. Как он посмеет убить его радость? Уж проще убить себя. Когда Маша улыбалась, у Сережи становилось тепло внутри. Когда улыбался Антон, внутри Матвиенко взрывались галактики. - Сереж, я долго думал над твоими словами. Да, никто не говорил, что будет легко. Но я готов. Слышишь, Сереж? Чтоб ты знал, я не маленький и я могу принимать серьезные решения. И я решил, что оно того стоит. Ты стоишь всего Воронежа, Сереж. Ты стоишь целой страны, и если понадобится, то я… - Я женюсь, - еле слышно произнес Матвиенко. Откашлявшись, повторил громче: - Я женюсь, Антон. Это не шутка. Я нашел девушку своей мечты и я собираюсь вступить с ней в брак, чтобы создать семью и жить, как все. Как все, понимаешь? Ошеломленное молчание на том конце. Запинаясь, Антон выдавливает из себя всего пару слов: - Но… я не понимаю… - Шаст, ты еще молодой, взбалмошный. А мне сколько? Тридцать три? Давно пора остепениться и перестать витать в облаках. – Это никакая не пластинка. Это говорит уже сам Сережа и он чувствует себя крайне глупо, потому что не так давно Матвиенко готов был погасить все звезды вселенной, чтобы ночь с Шастуном не кончалась никогда. А сейчас он бросает его и говорит: – Так будет лучше. - Кому лучше? – сдавленный голос. - Всем лучше. – Сдавленное сердце. – Шаст, не реви. Ты не ревешь? Ответь. - Н-нет, - Антон быстро размазывает слезы по щекам и шмыгает носом. - Ты ни в чем не виноват. Ты хороший, Антон, правда. - Антон хороший. Сережа плохой. – Нервные смешки вперемешку с всхлипами; Антон просто не в силах остановить слезы. - Да. Сережа плохой, - тихо выдыхает Матвиенко и проводит ладонью по лицу. - Верни хорошего Сережу. Пожалуйста. - Антон даже говорит слезами, и Сереже становится так горько, что щиплет язык и глаза. - Не могу. Не могу. Прости меня. - Я ненавижу тебя, - дрожащим голосом произносит Шастун и делает глубокий вдох через нос.- Ты ненавидишь меня? - Нет. Матвиенко слышит странные звуки и громкий женский голос, эхом разносящийся по просторному помещению. - Ты что, в аэропорту? Антон молчит. Вместо того, чтобы ответить, задает свой вопрос: - Пригласишь на свадьбу? – ему почти удалось изобразить усмешку. - Ты же убьешь меня. - Убью. - Тогда лучше не надо. – К концу диалога Сережа почти что ощутил облегчение, и комок отошел от горла. – Мы не любовники. Мы не друзья. Мы это не мы. Нас нет и не было, Антон. - Я ненавижу тебя, Сереж. Я ненавижу тебя больше всех на свете. Матвиенко отложил телефон в сторону и несколько минут сидел неподвижно, глядя в одну точку. Потом взревел, как раненый зверь, и отбросил стул. С оглушительным рыком перевернул стол. Бросил мобильный о стену и медленно опустился на пол, закрыв голову руками и дрожа всем телом. - Мужчина, у вас все в порядке? - Да, да, все в порядке. Антон сидел посреди переполненного аэропорта на корточках, прислонившись к стене, и раскачивался из стороны в сторону, закрыв лицо ладонями. Все в порядке. Все в порядке. Все в порядке. /// Антон постоял на пороге несколько секунд, потом вдруг вскрикнул и упал на Позова, который еле успел его подхватить. - Антон... - У Димы подогнулись колени, и он отошел к стене, придерживая друга. – Ты же в аэропорт поехал. – Антон вскрикнул снова, словно его резали, и вцепился зубами в плечо Позова, задыхаясь от слез. – О боже… Антош… Не было какой-то осознанной обиды, не было ни тоски, ни злобы. Была одна боль, тупая режущая боль. Она возникает тогда, когда чувство, пущенное внутрь, вдруг начинает в диком исступлении рваться наружу, раздирая органы, выдирая душу. И если чувство охладело, то оно медленно вытекает, подобно гною, и больше не тревожит бывшего хозяина. Но чувство горячее, едва рожденное будет биться в истерике и, умирая, убьет все, что окажется поблизости. К счастью, жены с ребенком дома не было, потому что с Катей объясниться было бы ой как непросто. С трудом, знатно потрепав себе нервы, Дима в конце концов вырвал Антона из власти неистового отчаяния и уложил его у себя на коленях. Успокаивающе гладил по голове и напевал какую-то колыбельную, которую обычно пел дочке. - Почему… почему он не мой? – тихие всхлипы. Глаза у Шастуна опухшие, красные до невозможности, нос такой же красный, а губы обкусанные, с мелкими островками крови. Дрожащими руками Антон цепляется за колени Позова и пытается закрыть глаза, но стоит сомкнуть веки, белки жжет, как от кислоты. - Антон, Антон… Если бы я плакал каждый раз из-за того, что ты не мой. - Дима осторожно приложился губами к виску Шастуна и погладил его по щеке. – Если бы я плакал каждый раз…