sunshine on my back

Он подумал: интересно, она чувствует, что я за ней наблюдаю? Реймонд Карвер

Зима в Чикаго всегда долгая и ужасная. Всё замерзает и застывает, а когда тает, холод всё равно остаётся, словно бы на вечность. К середине декабря Петиру до смерти надоедают слои снега и льда, которые он должен счищать, чтобы выйти из дома. Какими бы не были его жалобы, Сансе ещё хуже. — Отвратительно, — восклицает она, бешено жестикулируя за рулём. — Всё чёрное, серое и некрасивое, я просто хочу, чтобы снова было лето. Эти пробки ужасны. Она права. Они застряли в длинном потоке машин, и за окном опять начинается снегопад, тяжелые хлопья ложатся на лобовое стекло, прежде чем их сотрут дворники. Петир был рад, что закончил сегодня пораньше, но в данный момент с тоской вспоминает времена, когда возвращался домой после полуночи. — Вон там, — говорит он вдруг, отличная идея приходит ему в голову, — видишь ту дверь? Санса вытягивает шею, высовываясь слегка, чтобы увидеть зелёную вывеску. — Ага. — Когда доедем туда, не знаю, минуты через две, припаркуйся рядом, и мы переждём пробку. — Окей, — медленно тянет она, скептически подняв бровь. — Я тебе доверяю. Петир смеётся, наблюдая за движением её запястий, когда она поворачивает руль. Машина начинает двигаться в сторону нужной двери. — А зря. Я мог бы завести тебя в ловушку. — О, я не переживаю из-за этого, — отвечает Санса, поднимая уголки губ в улыбку. — Я же всё ещё за рулём.

***

Они не в первый раз едят вместе, но впервые в ресторане с официантами в галстуках и женщинами, носящими дорогие украшения. Войдя внутрь, Санса внезапно становится застенчивой, теребит подол платья и нервно переминается с ноги на ногу. — Ты выглядишь прекрасно, — бормочет Петир, наклоняясь ближе, и она едва заметно передёргивает плечом, на её губах играет улыбка, будто она сдерживает смех. — Веди себя так, будто тут твоё место, и они тебе поверят. После его слов Санса выпрямляет спину, поднимает подбородок, как она, наверное, видела в фильмах про богачей. Её голубые глаза становятся жестче и холоднее в имитации отстраненности, возникающей лишь при наличии денег. На секунду она выглядит в точности как Серсея, и Петир задаётся вопросом, сколько всего она узнала, будучи в цепких когтях Ланнистеров. Больше, чем следовало, приходит он к выводу. К тому времени, как подходит официант, чтобы провести их к столику, Санса уже вжилась в роль, идя так, словно владеет этим местом. Её провожают взглядами даже мужчины, достаточно старые, чтобы быть её дедом. С кожей цвета слоновой кости, яркими рыжими волосами, завивающимися у основания шеи, он не удивляется их восхищению. Если бы он был одним их тех мужчин, сидящих за соседним столиком, и мог смотреть на неё лишь издалека, то даже одного её вида было бы достаточно, чтобы ему захотелось напиться. Всего быстрый взгляд, намёк на улыбку, лёгкий вздох, прежде чем она скажет хоть что-то, — это может свести с ума мужчину. — Ты прекрасно справилась, — произносит Петир и кратко прикасается к её спине, проходя мимо неё к своему стулу. — Они весь вечер будут относиться к тебе, как к королевской особе. — А как они будут относиться к тебе? — спрашивает Санса, ухмылка играет на её губах, когда она занимает ближайшее к нему место. Он усмехается, позволяя взгляду задержаться чуть дольше на её рте, прежде чем ответить: — Как к мужчине, который хорошо заплатит. — Так вот, как заставить людей быть вежливыми в подобных местах, — рассеянно замечает она, открывая меню, — с помощью огромного количества денег? — Я был с обеих сторон, — говорит Петир, и она поднимает взгляд, в недоумении нахмурив брови. — В определённый момент богатых людей перестают волновать такие вещи, как социальное положение. Беспокоиться стоит из-за только разбогатевших. Ты уже видела это раньше, Санса, просто не знала об этом. Есть разница между семьёй твоего отца и людьми вроде Ланнистеров. Это имеет огромное значение, потому что они помнят, каково не иметь ничего. — Как «Великий Гэтсби», — восклицает Санса. — По сути да, — соглашается он, посмеиваясь. — Я собираюсь заказать мерло, выпьешь со мной? — Доктор Бейлиш, я не умею пить. — Сомневаюсь, что это может тебя остановить, — улыбается Петир, и Санса почти мгновенно краснеет, пряча лицо за волосами. У него возникает иррациональное желание, чтобы она позволила увидеть её выражение. — Ты сказал, — начинает она, меняя тему, — что был с обеих сторон, но я думала, вы с мамой выросли вместе. — Ну, в некотором смысле, так и есть. Мы росли в одном доме, с тех пор как мне исполнилось восемь. Но это вовсе не значит, что у нас было одинаковое детство, — глядя в её чистые глаза, он как по команде продолжает, без понятия, отчего вообще объясняет это ей. — Я из Польши. Мой отец прислал меня сюда, когда я был мальчишкой. Ради лучшей жизни. Там, откуда я родом, места под названием Персты, всё было не так хорошо, как сейчас. И Талли забрали меня, твой дед знал моего отца, но все были в курсе. Ты не можешь скрыть это, особенно если говоришь с акцентом и отличаешься внешне. Я не был их сыном, они не были мне ничего должны, но хорошо ко мне относились и давали больше, чем я заслуживал. Но я не мог ожидать, что они будут платить за меня вечно, так что заработал сам на большую часть того, что у меня есть. — Они не оплатили колледж? Или медицинскую школу? — её голос тонкий, будто Петир только что разбил ей сердце. Он не хочет жалости, особенно от неё. — Я не был их. Я был сам по себе. Это сделало меня тем, кто я есть. — Так не должно было быть, — настаивает она. — Ты был ребёнком. Они должны были относиться к тебе как к своему собственному. Он не помнит, как разговор дошёл до этой точки, как он начался. — Если бы они предложили деньги, я бы не взял. Мне не нужна благотворительность. — Не благотворительность, — противится она, сверкая глазами, и на короткий момент выглядит, как точная копия матери — от этого больно. Санса — не Кэт, просто похожее лицо. Она наклоняется вперёд, положив локоть на стол, её взгляд направлен лишь на него, и Петир не хочет ничего больше, чем податься к ней, прижаться губами к её губам, поглотив её целиком. — Это была бы любовь.

***

На обратном пути в машине тихо. Уже поздно, вдоль улицы бредут лишь несколько человек, и Петир позволяет взгляду переместиться с дороги на Сансу. Она прислонила голову к окну, и рисует на запотевшем стекле, наблюдая, как линии быстро исчезают с поверхности. Её инициалы, сердце, смайлик. Ему следует помнить, насколько она молода. — Прости, — нарушает тишину её голос. — За то, что было раньше. Я не хотела причинять неудобство. Знаю, ты не любишь говорить о своём детстве. — Не извиняйся, — смеётся Петир. — Я не расстроен, — он снова смотрит на неё. В темноте Санса выглядит иначе, по-новому. Он хочет запомнить этот момент. — Ты очень добрая девушка, ты же знаешь? Однажды кто-нибудь воспользуется этим. Она слегка пожимает плечами, а её голос дрожит почти незаметно, когда она произносит: — Кто сказал, что этого уже не произошло? — запрокинув голову, она обнажает горло, плавную линию шеи, и выдыхает, словно её сжимают невидимые тиски: — Спасибо за ужин, Петир. Чудо, что он не разбивает машину в этот момент.