No One Really Knew

Прошло уже больше недели с вечера, полностью изменившего мои планы на всю оставшуюся жизнь. Честно говоря, я бы так и продолжил запивать своё горе, изредка выходя в свет за новой пачкой сигарет или бутылкой виски, просто не желая что-то теперь менять. Я бы совсем забыл, что такое режим дня, прибранная квартира, расческа и бритва. Но это стало недопустимым, просто потому что вот уже неделю меня опекал Финник, почти всегда оставаясь с ночёвкой. Мало ему одного ребёнка, он решил ещё об одном позаботиться. Как Энни вообще могла его отпустить? Его появление в своей квартире я помнил смутно, так как хорошо пробухавшись в тот вечер, проспал больше суток, а рассказать всю забавную историю своец любви я собирался только по его приезду. Однако, чуть шатаясь, но все же открыв дверь, я упал прямо ему в руки, потеряв сознание. Более странным было то, что я видел больничную палату, себя со стороны с какими-то трубками и тех самых людей, чьи голоса я так часто слышал. Мужчина и женщина. Врачи, которые быстро что-то записывали, поглядывая на приборы рядом с моей койкой. Но знать об этом Финнику было совершенно не нужно, потому что он бы повесил бы мое медленное сумасшествие на алкоголь, которым я злоупотреблял в последнее время до его появление. Но утро, когда я пришел в сознание, я помнил хорошо. У меня очень сильно болела голова и я испытывал дикую слабость и в ту же секунду, ко мне в комнату ворвалось это чудо и громко закричало мою фамилию, пообещав вылить на меня ведро ледяной воды, если бы я сейчас же не встал. Все, что происходило в этой квартире дальше, ассоциировалось у меня лишь с тем, что Финник видел во мне дочь, которую уже завтра выдавать замуж, а по дому она умеет делать абсолютно ничего. Сказав мне, что я преувеличиваю, он заставил меня продолжить курс совершенствования моих навыков в кулинарии и домашнем убранстве. Знаете, я вообще был готов проклянуть самого себя за то, что у меня в квартире шкаф-купе и два комода, содержимое которых подалось выбросу или стирке, благодаря воле моего лучшего друга, видевшего в этом путь к моему исцелению. Также позавчера я сам собирал всю новую мебель, которую Одейр, почти опустошив мой счёт, заказал вместо той, которая оказалась непригодной из-за алкоголя, находившегося в тот момент в моей крови. Сначала я хотел выкинуть кольцо, которое мне уже не было теперь нужно, но Финник сказал, что этого делать не стоит, особо не аргументируя своё предупреждение. Теперь оно лежало в старой коробке с мамиными вещами, которые напоминали мне о лучших моментах моей жизни. — Моя домохозяюшка, — протянул Финник, увидев то, что я мою полы на кухне. — Вижу проработанный мной процесс восстановления оказался очень качественным, раз в стране на одного алкоголика стало меньше. — Это эксплуатация чужого труда, — нахмурившись, сказал я, выжимая тряпку. — Ну так ты ведь не у меня дома убираешься, какая это тогда эксплуатация? — спросил он, выгибая брови и разводя руки в стороны, пережевывая яблоко, которое он раздобыл в моем холодильнике. — Как только домоешь, поднимешь свой ликероводочный задок и отправишься в спортзал, — радостно констатировал он, ударив меня в плечо. — Одейр, ты серьезно? Я и так, как золушка, всю неделю работаю, не покладая рук, — ответил я, вернув ему подаренный абонемент. — Не сегодня, — добавил я, слив воду из ведра и убрав все принадлежности в кладовку. — Если я сказал, что ты идёшь в зал сегодня, то ты идёшь туда сегодня, — продолжил русоволосый друг, буквально сверля меня взглядом. — Брат, не грузи себя этим, ты уже достаточно для меня сделал, — сказал я, одобрительно похлопав его по плечу. — Спасибо и на этом. Однако, в следующий момент произошло то, чего я вообще никак не ожидал. Он крепко схватил мою руку, ловко перебросил меня через бедро, перевернул на живот, пока я не успел опомниться, и, сев сверху, заломал мне руки, вжимая голову в пол и снова откусывая яблоко. Чертов каратист. — По-моему, ты напрочь забыл, что у меня второй дан по карате, да? Так вот, я проясню. С того момента, как ты, мой пиздоумный дружочек, решил, что можешь убивать себя из-за девушки, пусть и очень тобой любимой, здесь я решаю, что и когда ты будешь делать, понятно? — спросил он, наверняка, самодовольно улыбнувшись. Паршивец. — Ещё повыебываемся или уже, наконец, поедем на тренировку? Как вы уже поняли, мне даже выбора уже не оставили. В крайнем случае, мучаться от боли в мышцах из-за занятий в спортивном зале было все же немного лучше, чем испробовать на себе другие способности Фина. Через 15 минут мы уже двигались в известном мне направлении, предпочитая молчать. Видимо, Одейр настолько мне не доверял после случившегося, что решил потратить на меня и время, и бензин. Возможно, он просто не хотел вновь увидеть меня спящим в разгромленной квартире с перевёрнутой пепельницей и пролитым на ковёр виски, с кровавыми отметинами на стенах, а также осколками по всему коридору. Но я теперь был в долгу перед ним, ведь кто знает, что со мной сейчас бы было, если бы он не приехал и не стал злоупотреблять своей верой в то, что мою жизнь можно сделать лучше. Сделать мою жизнь лучше, даже если в ней больше не будет её. Финник не надоедал мне с вопросами, которые, я почему-то был в этом уверен, у него были, просто выслушал все, как оно было, и отправил меня в ванную, чтобы я привел себя в порядок. Я был благодарен своему другу, товарищу, брату, а ныне и опекуну, как выяснилось, за то, что он не копался во всем этом дерьме в поисках истин, понимая, что я к этому разговору ещё не готов, и терпел мои срывы, которые изредка все же случались. Я, в свою очередь, за все это время понял, что хотел жить настоящим, а для этого просто необходимо было отпустить прошлое. Отпустить того, с кем мне было так ахуительно хорошо. И, наверное, правильным первым шагом была смена телефонного номера. Старую сим-карту я выбросил, даже не проверив количество пропущенных звонков и смс, которое накопилось за то время, что телефон был в отключке. Так будет лучше. Я почему-то наивно верил, что так, сука, будет лучше.

***

Ты ещё любишь? Просто ответь. Чтобы знала я сгорать или гореть.

Спустя 3 часа весь измотанный и потный я вернулся домой, испытывая неимоверную жажду и желание поскорее помыться и залечь в собственной кровати до утра, пока Финник бы снова не начал борьбу за моё здоровое будущее. С каждым упражнением у меня создавалось ощущение, что Финник специально подговорил тренера, дабы я завтра вообще с кровати не встал. Больше всего гудели икры и мышцы спины, хотя я не исключал того, что последние болят из-за одного очень хитромудрого каратиста, решившего вспомнить былую молодость именно на мне. Разобрав сумку, я закинул шорты и футболку в бак для грязного белья, после чего принял долгожданный душ, почувствовав от этого какой-то невероятный кайф, для идеального дополнения которого здесь не хватало только Эвердин. Почему-то всегда, когда я стоял под тёплыми струями воды, я вспоминал Китнисс: тот клуб, то возвращение, то утро. Черт подери, как бы я ни старался — все мои попытки забыть заканчивались провалом. Это было явным сумасшествием, но как-то ночью в гневе я просто взял и выбросил постельное белье, потому что не мог уснуть от того, что чувствовал её запах на собственных простынях. Надев пижамные штаны, я вышел из ванной, по привычке потирая голову полотенцем, которое потом отправилось на сушилку. Перебив аппетит бутербродами с индейкой, я поставил на плиту чайник, после чего с тяжёлым выдохом плюхнулся в кресло, в ожидании того, как вода закипит. В это же время я услышал стук в дверь и был полностью уверен в том, что это Одейр, который, привезя меня домой, сказал, что соскучился за сыном и поедет домой, специально вернулся, дабы ещё разок надо мной поиздеваться. Однако, посмотрев в глазок, я убедился в том, что промахнулся в своих догадках абсолютно по всем фронтам. За этой чертовой дверью сейчас стояла та, которую я так сильно стал ненавидеть, но при этом все ещё продолжал любить. Я отшатнулся назад, сердце начало колотиться в бешеном ритме, разум кричал о том, чтобы я продолжал оставаться непоколебимым, но рука уже желала открыть дверь. Потому что если бы я отключил собственную гордость и здравомыслие, то признал бы тот факт, что я очень сильно скучал. — Пит, открой, пожалуйста, — с ноткой грусти проговорила девушка, постучав в дверь ещё раз. — Я же знаю, что ты дома, — и, к своему собственному сожалению, я не устоял, а потому, глубоко вдохнув, открыл дверь. — Чего тебе? — довольно-таки грубо спросил я, пытаясь контролировать вновь нахлынувшие чувства. Её лицо немного бледнее, чем раньше, что, возможно, было лишь игрой плохого света подъездной лампы, а глаза очень сильно опухли от пролитых слез, которые, казалось, даже сейчас собираются выйти наружу. — Того же, чего и неделю назад, — проговорила она, порывисто вжавшись в мое тело и нервно сглатывая. Я хотел быть в её глазах ублюдком, чтобы ей было проще забыть меня. Потому что я знал, что если она это сделает, мне уже не будет так больно её отпускать. Я не обнимал ее в ответ, лишь слушал тихое и прерывистое дыхание. Черт, моя любимая желтая рубашка с вышитыми на ней цветами, которая ей так идёт. Не посмотрев мне в глаза, девушка быстро отстранилась, разулась и зашла внутрь, оглядываясь по сторонам, как в первый раз. Она села на стул и несколько смутилась, когда я вновь заговорил, спросив, что она будет пить, хоть и заранее знал, что ответом будет «кофе». — Так и будешь молчать? — грубо прозвучали эти слова из моих уст, заставив её вздрогнуть. Отпив кофе, с приготовлением которого пару минут назад успешно справилась кофеварка, она подняла глаза на меня. А я понял, что моя выдержка, вернувшаяся благодаря усилиям Финника, верно давала слабину. — Пит, — начала она и взяла меня за руку, которую я тут же одернул, встав из-за барной стойки. — Я скучаю, понимаешь. Я хочу, чтобы все было, как раньше. — Но ты ведь понимаешь, что при таких обстоятельствах между нами ничего и быть не может? — нагло перебил я, продолжая холодно смотреть на неё, хотя хотелось мне сейчас совершенно другого. Дотронуться до неё, признаться в том, что мне без неё плохо, и никогда-никогда не отпускать. Но я знал, что так будет только хуже. Возможно, я был чертовым эгоистом, раз думал только о том, как же отгородить себя от прошлой жизни. Но из двух зол выбирают меньшее.  — Даже если ты имеешь в виду дружеские отношения, то смысла в них нет. — Почему? — дрожащим голосом спросила она, отодвигая от себя кружку. Потому что, блять, я люблю тебя, как же ты этого не понимаешь. — Потому что нам обоим это не понравится, — ответил я, убирая пустые кружки в раковину и возвращаясь на место за столом. — Можно немного подробнее? — язвительно спросила она, нервно отбивая пальцами по столу какой-то незамысловатый ритм. А я был уверен, что никогда не забуду то, как дрожали сейчас её губы. И то, как сильно хотелось их сейчас поцеловать. — Потому что после того, что между нами было, я не смогу общаться с тобой, как с сестрой, понимаешь? — взорвался я, резко встав из-за стола. — Это все равно, что тебе сейчас сидеть за тем кухонным столом, на котором ты так подо мной извивалась, — продолжил я, выгибая брови и совершенно не контролируя то, что говорил. Она вмиг залилась краской и отвела от меня взгляд. — Китнисс, как раньше не может быть, потому что мы чертовы брат и сестра. А семейные отношения я не выдержу, потому что, ты подарила мне кучу незабываемых моментов, которые никогда не позволят мне смотреть на тебя, как на родственницу. — Да, Пит, это паршиво, я понимаю тебя. Но ты не можешь все просто так взять и обрубить все связи между нами. — Могу, — коротко бросил я, снова её перебив. Меня воротило от своих слов, так что я даже не представлял, как плохо от них было ей. Я мог лишь только догадываться по тому, как судорожно она сейчас хватала ртом воздух, собираясь что-то ответить, чуть ли не плача. — Я надеюсь на твоё благоразумие и наличие противозачаточных. Ты девочка не глупая, думаю, понимаешь, что произойдёт, если ты залетишь. — О, неужели, — иронично протянула она, — тебя в кой-то веки начала волновать наша половая жизнь, а точнее её беспрезервативные последствия? — зло продолжила она, активно размахивая руками. — Эвердин, с ней бы не было проблем, не будь мы братом и сестрой, — сквозь зубы процедил я, крепко вцепившись руками в барную стойку. — Значит, нет? — я лишь утвердительно кивнул. Она несколько раз тихо выдохнула, после чего с психом забрала сумку с бара, резко развернувшись в сторону двери. Сжав руки в кулаки, я тяжело и громко выдохнул и, проклиная свою слабость, догнал её в прихожей и, прижав хрупкое тело к двери, впился в её губы также требовательно, как раньше. Она стала сопротивляться, ударяя меня ладонями по спине, но после все же, ослабев под моим напором, ответила, выгибаясь мне навстречу. Отдышавшись, я нежно провел костяшками пальцев по её щеке, столкнувшись своим лбом с её и стирая бегущие по её лицу слезы. — Ты любишь, Пит. Ты, черт возьми, ведь ещё любишь меня, тогда какого хрена ты ведешь себя, как бесчувственный ублюдок, Мелларк? — повышая голос, говорила она, больше не сдерживая собственные слезы и подаваясь наступившей истерике. Как бы мне не хотелось подтвердить её слова, нужно было облегчить задачу нам обоим. — Я люблю тебя, почему ты так сильно хочешь от меня избавиться, а? — спросила она, тут же продолжив, — ну почему ты молчишь? Скажи хоть что-нибудь, Пит, — кричала Китнисс, то и дело с силой стуча кулаками по моей груди, после чего я резко схватил её запястья, тем самым заставив замолчать и посмотреть мне в глаза. — Не нужно меня любить, понимаешь? Прекрати забивать себе этим голову. Я твой брат, Китнисс, твой гребанный сводный брат, — спокойно объяснял я, почувствовав всю боль, которую сейчас причинял ей, лишь посмотрев в её глаза. — Мне теперь похуй, понимаешь? Мне не нужна твоя любовь, мне не нужны эти чувства. Мы никогда не будем вместе, пойми ты уже наконец. Никогда, — выразительно останавливаясь почти после каждого слова, шептал я ей на ухо, а после наблюдал за тем, как она, поджав губы, закрыла глаза и тихо всхлипнула. — Для тебя меня больше не существует, Эвердин. Забудь все, что между нами когда-либо было! — кричал я, сильно сжимая её руки и резко освобождая их. — Делай, что хочешь, но забудь меня! Я врал. Нагло врал и ей, и самому себе. Мне нужна была её любовь. Мне нужна была Китнисс. Но я был гребанным эгоистичным мазохистом, раз решил все за нас обоих и убеждал ее в том, чего на самом деле не испытывал. Начиная плакать навзрыд, она несколько секунд потирала запястья, а после, зло переведя свой взгляд на меня, хорошенько ударила меня по лицу, открыла дверь и убежала по лестнице, ни разу не обернувшись. Учитывая, то, как сильно горела моя щека, мне было не трудно представить, что точно также у неё болела ладонь. Но её физическая боль, я был уверен, сейчас отошла на второй план, потому что куда сильнее была моральная, виновником которой являлся я, навравший с три короба, что мне было все равно. Но мне только хотелось, чтобы сейчас мне действительно было все равно. Но, как и раньше, этого, конечно же, не случилось. Я чувствовал себя идиотом. Нет. Я им был. Конченым идиотом, который только что совершил, возможно, самую большую ошибку в своей жизни.

Мы просто были в совместном пути, Но мне сейчас нужно вот здесь сойти… Прости, родная, не грусти, Открой входную, отпусти.