Безжалостное время

      Поздравление Маринетт было тихим, и, возможно, оно бы даже затерялось среди огромного потока восторженных речей, если бы Алья, так ярко сегодня улыбающаяся, не прошла прямо к своей лучшей подруге.       Закусив нижнюю губу, Маринетт протянула вперед руки, обхватывая склонившуюся Алью. Радость и восторг за нее плескались теплым озером, мягко нашедшим выход из синих глаз Маринетт. Сама не заметив того, как горячие капли обожгли щеки, девушка чуть печально засмеялась, стирая с лица влагу. Шмыгнув носом, она подтолкнула Алью к гостям, прекрасно понимая, что не ей одной дозволено сегодня быть с ней. И даже так, она стремилась смотреть лишь на невесту, старательно пряча глаза от всех своих бывших знакомых.       Ей было стыдно и неуютно под пересечением их взглядов. Каждый смотрел на нее с жалостью и с обыкновенным человеческим интересом, что задевало ее все больше и больше. Она беспрерывно мяла пальцы, нервно водила взглядом по светлым стенам и все чаще прикусывала нижнюю губу. Даже мысли о том, что она здесь ради Альи и Нино, не помогали справится с диким страхом и желанием поскорее сбежать из этого места. А последним, самым сильным и колким взглядом стал взгляд Адриана, который она поймала еще в самом начале. Недавнее воспоминание о его расширенных глазах и потерянном виде гулкой пустотой отзывалось внутри, сейчас, и как никогда, Маринетт всем сердцем чувствовала бренность и бессмысленность вот такого своего существования. Навеки закованная в железную коробку, девушка сама себе казалась уродом во плоти. Она боялась этого. И стыдилась.       Взгляды. Шепотки. Неуверенные пожимания плечами. Взгляды. Это сожаление в глазах. Неуверенность в разговоре с ней. Больно. Видеть все это, ощущать на себе, чувствовать каждой клеткой — до очередного надрыва больно. Казалось бы, прошел год; времени, чтобы смириться со своим диагнозом — огромное количество. Но этого было мало. Катастрофически мало. Дни сменялись днями, часы подгоняли минуты, а закованная в путы страха Маринетт боязливо сжимала в ладонях свой слегка колющийся плед на коленях и ниже опускала голову, стоило очередному взгляду остановиться на ней. До белых костяшек сжимала ненавистную ткань, до боли кусала нижнюю губу, до надоевшего страха боялась поднимать голову.       Ударом. Потеря ног стала таким ударом, что от некогда счастливой девушки осталась лишь оболочка, похожая, но столь пустая. – Танец? – тихо, вкрадчиво, до боли знакомо. Этот голос, столь ненавистный сейчас, но от этого совершенно не ставший чужим, спрашивал прямо над ухом. Совсем рядом. Слишком близко. Испуганно вздрогнув, девушка медленно и неуверенно подняла голову. «Все так же прекрасны», - лишь пронеслось в ее голове, стоило заметить глаза. Его глаза. Все такие же, словно яркая зелень. Все такие же, будто неправильно чистые изумруды. Все такие же, как пятно нежной акварели. Все такие же прекрасные. Его глаза. – Маринетт? – голос. Чуть-чуть погрубевший, не сильно, но с появившейся в ней мягкой хрипотцой ставший еще более притягательным. Еще более желанным. Разомкнув мигом пересохшие губы, Маринетт, словно как в далеком детстве, пыталась подобрать слова. Хоть что-то отыскать в своей пустой сейчас голове. Какой глупой она была, наивно полагая, что первая любовь затерлась. Глупость. Она стала другой. Не такой яркой. Но не менее глубокой. Желание быть рядом переросло в нечто более утонченное: коснуться волос, задумчиво очертить абрис губ, пробежать пальцами по ключицам, провести ладонью по немного выступающим позвонкам. Дотрагиваться. Все желания обострились, стали такими четкими и такими явными, что Маринетт лишь сильнее сжала ладони на коленях. «Нельзя. Такой калеке. О чем я вообще мечтаю? Глупая я и глупая моя старая любовь. Так сложно было времени затереть ее? Затерять среди всех этих дней и сточить до основания?..» – П-прости, – разомкнув сухие губы, она мягко кивнула ему, вспоминая о старой, но доброй традиции — танец свидетелей. Взрослая Маринетт справится, пусть ей сейчас и так страшно, но ведь она справится, правда? – Ничего, – он мягко покачал головой. Золотистые кудри легким фонтаном брызг на секунду заслонили его глаза. Привычным движение заведя их обратно, Андриан галантно протянул руку девушке.       С шоком и оцепенением получилось справиться практически сразу, стоило ему увидеть ее потухший взгляд. Он говорил лишь об одном — больно. Что же, заставлять свою подругу быть в таком отчаянии на свадьбе у Альи он просто не мог позволить. Маринетт — есть Маринетт, что бы с ней не случилось. По-крайней мере, Адриан на это надеялся. – Постой, а как мы?.. – Все нормально, – мягко усмехнувшись, встретившись с привычной встревоженностью девушки, Адриан повел ее в центр зала, где уже стояли гости, ожидая эту пару, ведь их танец открывал сегодняшний вечер. Только после их первого движения молодожены могли начать танцевать, только после них. – Не волнуйся, – мягко прошептал он, вставая прямо перед ней. Ослепительно улыбнувшись, даря столь необходимую поддержку, Адриан взял ее руки. Подмигнув ей, он склонился перед ней на одно колено и тихо прошептал: – Верь мне, – а после, словно она легкое перышко, мягко подхватил ее на руки, прижимая к себе. Испуганно обхватив его шею руками, она прижалась ближе. Непозволительно близко для старой Маринетт, но необходимо — для настоящей. И в какой-то момент музыка, появившаяся в зале и погрузившая все в свой ритм, померкла, стоило ей почувствовать его сердцебиение. Адриан кружился, делал небольшие шажки, в такт поворачивался и смотрел лишь на девушку, неспособную оторвать взгляд от его лица. – Мы давно не виделись, – тихо проговорил он, краем глаза замечая, что остальные влились в танец, – прости, что ни словом не дал знать о себе. – Что ты, я не лучше... – Думаю, тебе было одиноко, прости. – Слишком нежно, слишком внимательно смотрели эти глаза. Обеспокоенный тем, что смог не заметить такое горе у собственного друга, Адриан не мог подобрать слова, чтобы извиниться. Хоть он и не знал за что, но все равно чувствовал себя виноватым. Неловко виноватым. Неправильно виноватым. – Не стоит, – Маринетт мягко покачала головой. В кольце рук Адриана, вот так, на лету, она чувствовала себя практически счастливой. Странная мысль о том, что вот эта непозволительная легкость была подарена ей случайно, все не покидала ее голову. Но Адриан продолжал плавно двигаться, тепло и крепко прижимая ее к себе. Объятия со старым другом всегда успокаивают.

Всегда.

Со старой любовью

** – Я провожу тебя, – неуверенно остановившись перед Маринетт, Адриан смущенно сцепил ладони, поглядывая на девушку. – Не стоит, – она мягко улыбнулась краем губ и немного склонила голову, отрицательно покачав ею. После, отведя взгляд в сторону, девушка тихо прошептала: – Спасибо. – Может, это мне нужно благодарить тебя? – Адриан задумчиво поднял голову наверх, рассматривая ничего не значащие для него созвездия. Все равно он мало что в этом смыслил. А вот в том, какая нервотрепка ждет его дома — он догадывался. – Вряд ли, – она вновь покачала головой. Спросить ей хотелось у него о многом. Как он? Как живет? Все ли у него хорошо? Все так же занимается фехтованием? Счастлив ли он стал, после выпуска из школы? – Да? А я думаю — наоборот, – неловкость. Отвратительное, ужасное ощущение липко покрывало его. Он не знал о чем говорить, что спросить, куда смотреть. Но так хотел хоть что-то сделать. Чувствовал себя ужасно виноватым за то, что не знал. Что не пришел, когда ей было плохо. Не поддержал. И какой после этого из него друг?       Но, в тот момент танца, когда она крепко прижалась к нему, Адриан почувствовал позабытое за эти года тепло человеческого тела. Позабытую нежность прикосновений, позабытое желание быть в кольце чьих-то рук. Ее рук. Его принцессы. Незримого идеала. Недостижимой теперь высоты. За это напоминание Адриан был благодарен Маринетт. – И все равно, – он покачал головой, заходя ей за спину, – я провожу тебя. Живешь все там же? – Нет, переехала, тут не далеко, – к чему пустые споры? Ведь ей так хотелось его компании.

Всегда

      Прохладно. Темно. Красиво. Освещенные теплым и таким уютным светом фонарей пустые улицы и редкие уже не горящие вывески, практически черные окна и волшебные отсветы далеких звезд. Запах неповторимый прохлады и ночной свежести. Тихие шорохи спящего города, приглушенные голоса и шаги; редкие, немного портящие атмосферу шумные автомобили. Его тихий голос и его смех. Ее мягкий голос и ее смех. Его и ее улыбки. Забытое чувство пустых разговоров по душам, моменты странного единства мыслей и поступков.       Он шел позади, неспешно везя ее к ее дому. От машины отказались оба, стоило им вдохнуть неповторимый букет ароматов декабрьского Парижа. Увидеть завораживающую картину старой морозной сказки этих простых улиц. Почувствовать покалывающий кожу холод уставшей ночи. Погрузится в эту атмосферу грядущего волшебства и праздника. Понять, что только что в мире стало на одну счастливую пару молодоженов больше. «Защитники Парижа» желали им только самого лучшего, даже и не задумываясь о похожем для себя. Считая это одинаково невозможным и абсурдным в их положении.       Двое глубоко несчастных, но столь нежно согревшихся от тепла друг друга человека неспешно брели по этой улице, тихо разговаривая ни о чем, но сразу о всем, что окружало их. О жизни, о ее повседневной магии, о зимних узорах, о прекрасном и возвышенном, о прошедшем и былом. Весь разговор был пронизан нежно-фиолетовой нитью усталой меланхолии и мягко-желтым узором переплетений неуверенного желания о счастье и свободе от всего, что так сковывает их, заточая в железные путы. Потерявшие надежду, но так желающие ее подарить другому.       Глупые, несчастные, уставшие и настолько одинокие. Время подталкивало их идти вперед, заворачивало в пустую обертку повседневных дней и так красиво уводило от правды суровой реальности. Ведь они…

Слишком одиноки и слишком несчастны…