Безжалостное время

– Мама? – Да, милая? – А ведь своим глазам не верят? – с задумчивым видом проворачивая ложку в густой каше, Маринетт тихо поинтересовалась у матери, в попытках найти ответ на с недавних пор мучивший ее вопрос. – Смотря о чем ты, – Сабин Чэн плавно пожала плечами, продолжая мерно размешивать песочное тесто для печенья. На мгновение остановившись, она бросила заинтересованный взгляд на дочь, но потом вернулась к своей работе, размышляя о неожиданности такого вопроса. – А в каких случаях верить нельзя? – отложив невкусную кашу, Маринетт легким движением оттолкнулась от стола, подъезжая ближе к маме. – Ну-у, – женщина на секунду приподняла руки над тестом, задумавшись, – думаю, что нельзя оценивать что-либо, если это произошло в порыве эмоций. А слова это или действия — разницы не имеет. Ведь и ушам можно не верить, ведь так? – Быть может, – Маринетт слабо улыбнулась матери, но после опустила глаза на свои ладони, сложенные на коленях, – ладно, я в комнату… – Конечно, милая, – Сабин Чэн мягко кивнула дочери, не отрываясь от своей работы, – только не сиди над эскизами до ночи. – Да, мама, – в ответ прошептала Маринетт, подъезжая к двери. Остановившись перед ней, словно в замешательстве, девушка глубоко вздохнула, что-то про себя прошептав, провернула ручку и проехала внутрь.       Вчера вечером, когда она разговаривала с Альей, уехавшей с Нино в небольшое свадебное путешествие, девушке почудилась черная тень прямо у окна. Она бы с легкостью списала это на ветку или еще что-нибудь, растущее в странной близости к первому этажу, но навечно запомнившийся изумруд глаз ей тогда подмигнул, а после моментально скрылся где-то в тени поздних сумерек. Вот только было это невозможно.       И Маринетт старательно вдалбывала себе в голову, что быть такого не могло, что ей просто почудилось. Что Кот не может прийти, пусть он и не узнает ее, как героиню Парижа, но она сама не сможет смотреть бывшему напарнику в глаза, осознавая, что своим «побегом» — а ведь именно так она иногда представляла исчезновение Леди Баг — совершенно точно и уже бесповоротно обрекла его на долгую и тяжелую борьбу в одиночку. До смешного «глупого» Кота уже вряд ли когда-либо поддержит его Леди, только если Тикки наконец не поймет бессмысленность своего ожидания над мертвыми ногами Маринетт.       Девушка до боли сжала кулаки, чувствуя, как неприятно ногти врезались в кожу. Это — малое, чем она может наказать себя. Ведь помочь-то она не может боле.       Маринетт по-разному осознавала свое положение. Все зависело от настроения, в котором она иногда размышляла на эту больную тему. В большинстве своем девушка понимала, что, собственно, от нее-то ничего в тот момент не зависело, но искренне негодовала на саму себя, что еще тогда, в школе, взяла роль героини, придумав себе, словно она справится с такой сложной задачей. Вот ее вернули с небес на… землю. А иногда она проклинала не только эти моменты, но и всем сердцем ненавидела оставшуюся свою жизнь. Презирала эти «остатки дыхания», бессмысленное теперь существование. Била себя по нечувствующим ногам, глотала горькие и жгущие щеки слезы ненависти вперемешку с гулкой досадой на саму себя и молила, где-то на самых задворках потерявшейся души, просила о неком чуде, боясь признаться в этом даже самой себе. Она мечтала вновь встать. Хоть на костыли. Хоть на что-либо. Просто встать. Почувствовать хоть раз прикосновение матери, когда та делает ей массаж для мышц, или ощутить один из тех многочисленных ударов, коими она осыпает свои ноги. Родители потом удивляются синякам… – Не хочу, – Маринетт уперлась руками в подлокотники кресла и замотала головой, стремясь выгнать из нее ненужные сейчас мысли о пустом бессилии. Работать ведь надо, несмотря на любые трудности. Мир не станет ждать зазевавшуюся девушку. Ей нужно было помогать родителям. Рисунок — единственное, где она продолжала чувствовать себя полноценнее. И это приносил ей счастье. – Кхм… я не помешаю? – от неожиданности Маринетт вздрогнула и вскинула голову к окну, где на нее, со странной смесью радости и грусти в глазах, смотрел Кот… – Т-ты? – еле разлепила пересохшие губы девушка, протягивая дрожащую ладонь к оконной раме. – Ну, вроде я, – уверенно констатировал Кот, наигранно осматривая себя со всех сторон. – Ну так что, пустишь? Холодно тут… - для пущей картины он передернул плечами и выдохнул белое облачко пара. – Нет, – тихо прошептала девушка, отъезжая от окна, – не стоит. – Она не знала, как смотреть ему в глаза. Как вообще находиться рядом, если своим глупым поступком взвалила на плечи вечно беззаботного Нуара огромную тяжесть одинокого героизма. Как вообще не разрыдаться, пока он смотрит на нее с таким детским добром и весельем. Как и всегда. – Маринетт, я замерзну, – переступив с ноги на ногу и непонимающе посмотрев на девушку с другой стороны стекла, Кот размял шею и сложил ладони в умоляющем жесте. – Пожалуйста? – Прошу, нет… – но она лишь оттолкнулась руками от подоконника, немного уезжая вглубь комнаты. Его присутствие здесь, словно… нож под ребра. Самой ядовитой в мире иглой ей только что проткнули сердце, заставляя его стучать в некой агонии, принося немыслимую боль. Моментально стало очень душно. Глаза заморгали, а пальцы нервно сжали подлокотники. Она, как бы пытаясь спастись от его присутствия, нервно вздохнула, склоняясь к коленям. – Уходи, прошу… – тихо, на грани очередного срыва, просипела Маринетт, чувствуя, как неестественно растягиваются губы и как искусственно воздух вылетает из легких. Сломанная кукла не могла смотреть на того, чьей поломкой она раскрошила год жизни, обрекая на геройское одиночество. – Маринетт? – но юноша не понимал, всей душой не понимал, во все глаза смотрел на то, как лицо Маринетт искажается в некой гримасе ужаса вперемешку с болью, как жмурятся глаза девушки, как пальцы скользят по гладкой коже подлокотников, стремясь найти хоть какую-то поддержку, как она трясет головой, стремясь согнать все-таки реальное наваждение. – Как бы ты не сопротивлялась, а я войду, – тихо, но уверенно прошептал он, уже не представляя, как ее можно оставить в таком положении. Алья хоть знает, каково Маринетт на самом деле? – Прости. – Не смей! – прошептала девушка пересохшими губами, – нет… – как? Как не разрыдаться у него на глазах, как не молить о прощении?.. А в его взгляде все та же доброта, некий ореол вечно улыбающегося принца... Защитника.       Но от этих мыслей становилось все больнее и больнее, и, пока Кот с удивительной ловкостью вскрывал шпингалет кончиком хвоста, Маринетт лишь откатилась к самой стене, жмурясь и обхватив себя руками. Его присутствие ломало все больше, давило весом той ответственности, которую она взвалила на него. Взвалила нещадно, без какого-либо предупреждения. – Маринетт? – прямо над ухом, склонившись над девушкой, прошептал Кот. – Не пугай меня, пожалуйста. – Мольба. Искренний испуг и непонимание. Волнение и желание помочь. Только он мог голосом показать весь букет своих искренних эмоций, только он мог помочь поверить в правдивость каждого своего слова. – Я не знаю, что с тобой случилось; я не знаю, что ты так сильно хочешь от меня укрыть, но, пожалуйста, просто посмотри на меня, – тихо, словно по бархату пальцами, зашептал Кот, кладя ладонь на плечо девушки.       Секунда раздумий, внутреннее противоборство между желанием оттолкнуть и желанием притянуть. Маринетт боялась, сожалела, не хотела и… была немного рада. Совсем чуть-чуть, но близость Кота дарила то забытое чувство плеча. Того самого плеча напарника, на которое можно опереться, которое иногда нужно спасать, которое всегда рядом, если случилась беда, которое только его. Сам Кот… образ стольких воспоминаний, утерянных и безвозвратно упущенных. За оплошность корила себя Маринетт, но приносить Коту еще большей боли не хотела. Сейчас просто придется натянуть улыбку. Целый год практики, она и сейчас справится. Растянуть уголки губ чуть выше линии, где они обычно покоятся. Просто… улыбнуться. Показать, что все нормально. Не делать ему еще раз больно… Вновь. – Прости, – но пересохшие губы говорить сразу не хотели, отчего слово вышло сдавленным, словно писк, и тихим, как ветер. – Я… я-а просто перенервничала, т-ты… тут. – Маринетт сама слышала кривость этих отговорок, их нескладность и ломанность. – Как ты? – Что? – удивленно вскинув на Кота лицо, девушка моментально спрятала его обратно вниз, под тень челки. Но одинокому защитнику Парижа хватило и доли секунды, чтобы рассмотреть, как предательски блестят мокрые дорожки на щеках бывшей одноклассницы… которые она боится утереть, ведь иначе он заметит. – Маринетт, посмотри на меня, – тихо, но немного властно. Не дождавшись реакции, Кот нежно коснулся щеки Маринетт и, почувствовав ее напряжение, медленно приподнял ее голову к себе. Большим пальцем утирая слезы, он всматривался в каждую черту ее лица, пытаясь вспомнить, когда в последний раз видел эту девушку такой… нет, не подавленной, скорее убитой, выжатой, измученной и столь уставшей. Разбитой. – К-кот, я… – голос дрожал. Захваченный в сети двух изумрудов разум не складывал предложения в слова, терял отговорки на полпути и страдальчески пытался найти хоть один повод, из-за чего бы Маринетт немедленно стоило отшатнуться, но… – Сегодня я у тебя немного задержусь, ты не против? – но даже на глубине этих изумрудов было что-то темное, заставившее сердце пропустить удар, а после судорожно кивнуть и протянуть дрожащие руки к неожиданно ставшему столь одиноким темному образу напротив окна. Сомкнув непослушные пальцы в замок за спиной у Кота, Маринетт притянула его к себе, не понимая того, что вообще сейчас она делает.       И, словно что-то поняв, Черный Кот замер, напряженно прислушиваясь к тишине между ними. Но потом колени подогнулись, и тяжелая и уставшая голова боязливо легла на чужие колени. – Тебе тоже плохо, ведь так, Котенок? – с нежностью прошептала Маринетт, запуская руки в мягкие пряди. – Хах, и кого еще из нас надо жалеть? – закрывая глаза, тихо спросил Кот. Вопросов о происходящем никто не высказал, ведь и так было ясно, одно слово — и все исчезнет. Кот встанет с колен, а Маринетт боязливо отшатнется. Но оба слишком не хотели рушить сложившийся момент… Пусть и сложившийся случайно, но на доли секунд принесший столько тепла.       Одни, в пустой и темной комнате, только одинокая настольная лампа на столе Маринет отбрасывала причудливые удлиненные тени на противоположную стену. Но сейчас все это было не важно. Кот плавал в прикосновениях холодных пальцев, а Маринетт нежно перебирала теплый шелк волос. В какой-то момент исчезла даже необходимость в словах, и наступили долгожданные секунды общего молчания. Два человека, уставшие что-то объяснять другим, просто молчали, размышляя о беде другого. Испытывая практически одни и те же эмоции, переживания, чувства… желания. Но никто не мог самостоятельно сбежать из своей клетки. Зато сейчас — они могли на мгновение представить себя от всего свободными. – Знаешь… – одновременно прошептали молчавшие, но моментально осеклись, услышав тихий голос собеседника. Улыбнувшись от такой синхронности, они вновь замолчали, рассуждая о несказанных словах. Все было слишком эфемерно. Любое слово могло тяжелой иглой проткнуть равновесие двух крайностей. Минусы двух жизней вовсе не стали волшебным образом плюсом, но сложились в какое-то подобие «равно», тем самым уравнивая необходимость в тихом, но близком тепле…       На прощание Кот спросит лишь одно: «Верит ли она в чудо?», на что Маринетт печально покачает головой, поправит плед на коленях и будет еще долго смотреть вдаль за окном, где скрылась тень Черного и бродячего Кота, на доли мгновений нашедшего дом в ее объятиях. А несказанный вопрос о том, вернется ли он еще, девушка оставит при себе, напоминая, что обязывать его ни в чем не смеет. **       На подоконнике стояли цветы. Маринетт не могла отвести от них взор, то пряча его в темень нераскрывшихся бутонов, то скользя по линиям стволовых изгибов, то теряясь в яркости больших лепестков, то задумчиво обводя каждую темную прожилку на небольших листьях. Но изредка, совсем-совсем, взгляд убегал на стол, где лежала маленькая, совсем-совсем небольшая записка.

«Не завянет с последним цветком твоя надежда…»

      И почему-то сегодня, именно в этот момент, девушка была готова поклясться самой себе, что, нет, на этот раз она не позволит надежде вновь стать пеплом у уже давно ничего не чувствующих ног.       Совсем-совсем.