Безжалостное время

      Он узнал?! Он узнал. Как? Может, пошутил? Не похоже. Или что? А почему сказал сейчас? Но почему? Странно. Но он узнал! Как?!       На медленно плывущие за иллюминатором облака было без разницы. На мать, пытающуюся разговорить дочь и думающую, что Маринетт сильно волнуется — тоже. Два часа бессмысленного сидения в комнате ожидания вообще были незаметны. Вкус еды в самолете — а она была?       Была лишь мысль. Лишь понимание того, что он не блефовал. Говорил на полном серьезе о том, что смог ее узнать, что раскрыл секрет, от него же бережно хранимый. И почему именно сейчас? Он не смог снять с нее маску на протяжении стольких лет, а надеть обратно умудрился за неделю? Неужели… нет, вряд ли.       Но почему? Что ее выдало?!       Громко выдохнув и наконец переведя взгляд на маму, Маринетт с запоздалым беспокойством рассмотрела выражение ее лица. – Т-ты плачешь? – Не то чтобы уж прямо плачу, – тихим голосом ответила женщина, пальцем вытирая скопившуюся в краешке глаза влагу, – скорее растрогалась от счастья. – Мам, но ведь ничего еще не произошло. Ты так летать любишь? – несмелая шутка и робкая улыбка. Давно они так не говорили. Давно она не шутила. Все как-то не было повода… Все как-то было не весело. – Можно и так сказать, – мягко кивнула Миссис Чэн, поправляя одеяло на дочери, – жаль, что лететь всего час, так я бы сказала тебе поспать. – Но ты же знаешь, что я бы не смогла, правда? – она еще раз несмело ей улыбнулась, неожиданно замечая сеть небольших морщинок у идеальных глаз мамы и эту пару седых волос, что так видны на фоне иссиня-черных волос Миссис Чэн.       И это страшно. Поддавшись несмелому порыву, Маринетт взяла ее за руку и тихо, обещая как ей, так и себе, произнесла, не особо громко повышая голос: – Все будет хорошо, мы постараемся. – Угу, – еще раз шмыгнула носом женщина и мягко сжала ладонь дочери, твердо про себя уверенная, что вернутся они уже без этого треклятого кресла… – Операцию назначим на завтра или вам нужно время на подготовку? – пожилой, но солидный и подтянутый врач долго и аккуратно осматривал Маринетт, а после поднял голову и задал этот вопрос. – Можно не откладывать, – раз Кот знает, раз есть шанс, раз все так… быстро закрутилось, то и ждать больше нечего. – Скажите, доктор, а Маринетт… грозит ли что-нибудь на операционном столе? – Миссис Чэн неуверенно мяла в руках салфетку, запоздала опасаясь предстоящей операции над ее дочерью. – Операция будет проводиться над уже парализованным участком позвоночного столба вместе с перерубленным внутри мозгом, единственное, что грозит вашей дочери, это перенесение операции без каких-либо улучшений показателей, – серьезно, но между тем очень вежливо и успокаивающе ответил врач, во время слов уже подходя к столу и беря в руки карту поступившей пациентки. – Мама, мне ведь нечего терять, раз все обстоит именно так, однако… Мистер Оливан, – имя врача, внимательно рассматривающего записи в карте годовой давности, – не могли бы Вы подробнее описать операцию. Если я правильно понимаю, то здесь нужна пересадка… – Вы точно хотите это знать? – в глазах у хирурга блеснул холодный огонек. Он прекрасно понимал, что условие неразглашения суммы операции этим двоим ой как не случайно, так что стремился не наплывать в разговоре на «опасные» темы. – Что именно? – Донор, он… – Уже найден, необходимая его… часть… готова к операции. – Часть?.. – Миссис Чэн прижала руки ко рту, пугливо смотря на человека в белом халате. – Да, достать донора спинного мозга не так уж и просто, простите, но другого пути нет. Не волнуйтесь, в его смерти я не виноват, – моментально отмахнулся врач, сухо усмехаясь. – Но конец другого человека иногда может спасти кого-то. Например, Вашу дочь от инвалидной коляски. – То есть он… – Маринетт закусила нижнюю губу, осознавая, что чья-то смерть стала пропуском к ее потерянной мечте. Как… отвратительно… – Его семья дала согласие, так что все в порядке, – объяснять это пациенту неприятно. Неприятно от того, что каждый раз чувствуешь себя виноватым в чужой, случайной, но «полезной» смерти, как бы бесчеловечно это не звучало. – А как это произошло?.. – Несчастный случай, такое бывает. – Я знаю, – шепотом ответила Маринетт, подавлено кивая и быстро подавляя в себе тошнотворные, резкие и яркие воспоминания собственного «несчастного случая», что так и норовили вспышкой боли вспыхнуть в сознании. – Еще вопросы будут? Мне нужно подготовить себя и персонал к предстоящей операции, простите, если звучу грубовато. – У меня больше нет, – мягко кивнула головой Маринетт, стыдливо прикрывая раскрытые врачом ноги. – Отлично, тогда, Мисс Чэн, Ваша палата уже ждет Вас…       Страшно.       И пока Маринетт медленно ехала к своей палате, оставив маму наедине с доктором, что хотел что-то обсудить с женщиной, то пугливо сжимала челюсти, размышляя о… всем сразу. О том, что у нее есть шанс. О том, что этот шанс подарил ей совершенно незнакомый человек. Подарил так, что от презента хочется отказаться, вот только пользы это не принесет никому.       Больно.       Трусиха. Очень-очень страшно. Ложиться под нож, закрывать глаза, представления не имея, что там произойдет, под опытными руками пожилого врача.       А еще дико трясет от неизбежного будущего. Словно время, последний год так напоминавшее сомнамбулу, решило дать резкий толчок вперед, толкая в спину девушку, что удивленно раскрыла рот и представления не имеет, что несет ей этот самый «скачок».       А еще… неверно трепыхается в надежде сердце. И одновременно жутко боится, что ничего не поможет. Поймав надежду за почти ускользнувший хвост, страшно даже думать о том, что в руке всего-лишь синие перья, а сама птица уже далеко в небесах и возвращаться не намерена.       От всего этого страшно.       В итоге Маринетт оказалась еще большей трусихой, чем представляла до этого. Потому, что бояться будущего, что неизбежно наступит — глупо, но ничего с собой поделать девушка не могла, пугливо вжимая голову в плечи, в тот момент, когда ее тонкая рука толкнула дверь в палату, что станет ей домом не меньше, чем на месяц…       А еще ее продирала какая-то странная злоба на происходящее. Хотелось шипеть и бить кулаками подушку на больничной койке от мысли, что время, весь год идущее по капле, что холодными брызгами била прямо по макушке, вдруг полилось нескончаемым потоком, превращая жизнь в калейдоскоп, чьи цвета впервые играют такими красками. Настолько яркими и необычными… или это Маринетт отвыкла видеть такие цвета?       Такие… Такие… Неправильные. Яркие. Поглощающие.       От непривычного возбуждения, продравшего до подушечек пальцев, девушка быстро проехала к своему чемодану, бережно оставленному около кровати, и, не стесняясь, закинула его на чистую простынь, чтобы было удобнее, раскрывая небольшой кармашек, что топорщился знакомыми очертаниями.       Туго связанная кипа цветных карандашей и альбом для набросков. Где-то глубже еще должны были валяться пара шоколадок, что так любит Маринетт, но сейчас не до них. Желание, продиравшее до самых костей, надо было выплеснуть этими самыми красками, что так бьют в лицо, благо карандаши на любой вкус оказались под рукой.       Она занесла кисть над белоснежным листом и… исчезла. Выпала куда-то из временного потока, концентрируясь лишь на этом небольшом клочке бумаги, что быстро покрывался резкими линиями и формами. Непривычными, но не менее завораживающими.       Не хотелось даже подъехать ко столу, стоящему у окна. Она рисовала прямо у кровати, где лежал оставленный чемодан, и наносила штрих за штрихом, расположив альбом на коленях. В какой именно момент на кровати появилась пустая фольга уже без шоколада, она не помнила, ощутила лишь сладкий привкус на зубах да глазом заметила на листе небольшое шоколадное пятнышко, оставленное пальцем.       И ощущала себя так… словно на мгновение к ней вернулось что-то очень забытое. Тикки мирно посапывала в нагрудном кармане, где, прямо под ребрами и тонкой кожей, быстро-быстро билось сердце, предвкушая что-то, что приносило и страх, и уставшее ожидание, наполненное тягучим дегтем желания. В этот момент казалось, что все настолько мизерное и бессмысленное, что не стоило и расстраиваться из-за этого. Или стоило, чтобы потом ощутить весь этот букет забытых эмоций?       А альбом, запечатлевший этот самый момент на своих белоснежных страницах, будет лишь напоминанием. Напоминанием о том, что она до сих пор жива и до сих пор может вот так… жить.       Захотелось позвонить Коту. Резко и безосновательно. Выкрикнуть Тикки давно не произносимые слова и, опять слившись с маской, увидеть его лицо в небольшом окошке йо-йо. Просто увидеть. Сказать ему, что он — тот еще засранец; что во всем этом цирке не было смысла; что она уже скучает; что он заставил ее дико нервничать; что когда она вернется, то обязательно зажмет его в углу, чтобы собственноручно стянуть с его пальца кольцо; что она его…       Нет, а вот это говорить не стоит. Кто верит чувствам, что поселились в сердце столь недавно? Что вообще за чувства могут появится там всего за пару недель?       Такие, которые жгут сердце. Такие, от которых хочется петь и кричать всякие глупости с крыш ночного Парижа. Такие, от которых уже очень и очень больно. Но кто вообще верит в такие чувства?       Правильно, Маринетт… верит.       Испуганно замеревший карандаш выкатился из ослабленных пальцев, когда девушка наконец поняла, чьи черты старательно прорисовывает на испачканном шоколадом листе. Чьи глаза смотрят с узнаваемым озорством. Чья улыбка даже так приносит тепло и чувство защищенности…       Быстро захлопнув альбом, словно испугавшись собственного рисунка, Маринетт затолкала его обратно в чемодан ровно в тот момент, когда дверь практически бесшумно отворилась и внутрь прошла Миссис Чэн. – Милая, что делаешь? – женщина неспешно подошла, явно озабоченная чем-то, и принялась раскрывать чемодан, чтобы разложить вещи в шкаф, стоящий сбоку от кровати. – Да так, ни… порисовала немного. Волнуюсь… – ложь, вовремя остановленная, отразилась внутри слабым теплом, словно в благодарность за то, что так и не была произнесена. – Верю, но все будет хорошо, я уверена, – мама важно кивнула, потрепав Маринетт по голове, а после вернулась к своему занятию. – Я тоже, – не менее важно кивнула девушка, благодарно смотря на задумчивый профиль матери… – Мисс Дюпен-Чэн, Вы готовы? – врач, склонившийся над девушкой, что лежала животом на операционном столе, внимательно следил за ее выражением лица.       Поборов не унимающееся волнение, смешанное практически с неправильной истерией и готовностью верить в самое худшее, Маринетт отважно кивнула, закусывая нижнюю губу. Слабо сжала кисть в кулак и, сквозь зубы выдохнув и пробормотав что-то нецензурное, тихо ответила, обращаясь к врачу, ждущему ее ответ: – Да, полагаюсь на Вас. – Отлично, – он кивнул, поправляя перчатки на своих ладонях, а после отошел, давая анестезиологу пройти к девушке. – Когда Вы проснетесь, все уже будет закончено. Не волнуйтесь. – Легко сказать, невозможно исполнить. – Закройте глаза и читайте до десяти, – мягко попросил подошедший мужчина-анестезиолог, прикладывая к ее лицу маску для преоксигенации.       Послушно исполнив указания, Маринетт зажмурилась и принялась считать, глубоко вдыхая.       Раз. Черт, как же страшно, а вдруг… а вдруг…       Два. А если… ну… это… черт… словно сквозь вату думаю…       Три… неожиданно появилась темнота, завлекая в свой бархат все сильнее и сильнее… – Преоксигенация произведена, перехожу к интубации трахей… – вокруг Маринетт моментально все завертелось, но девушка уже ничего не чувствовала, пребывая в той самой темноте… – Доброе утро, милая, – Миссис Чэн, всю ночь не отходившая от кровати дочери, привезенной с операционного стола, и не смыкавшая глаз, сидела и с радостью смотрела в раскрытые, но еще сонные глаза Маринетт. Наркоз давал о себе знать, и девушка пока слабо соображала, думая о чем-то отстраненном и очень странном. Врач сказал, что все прошло успешно, а о результате можно говорить только через пару дней, когда швы хоть немного возьмутся. – М… мама? – пересохшие губы открыть было сложновато, да и язык, тяжело ворочавшийся во рту, словно песка касался. – Да, милая. Держи воды, а я пока врача позову, хорошо? – М-м… ыхм, – согласно произнесла Маринетт, аккуратно прикладываясь к трубочке, торчащей из стакана. – Я скоро, – волнуясь, пробормотала женщина, еще раз обеспокоенно всматриваясь в осоловевшее лицо дочери. А после, когда убедившись в чем-то и кивнув самой себе, она быстрым шагом вышла за дверь, чтобы через пару минут вернуться вместе с Мистером Оливаном. Осмотрев девушку, он сказал, что все в норме, а сам результат будет виден лишь тогда, когда девушку можно будет посадить, не волнуясь за швы. – Все будет хорошо, – важно произнес он, выходя из палаты. И она поверила. Маринетт слабо кивнула, стараясь понять свои ощущения после операции. Но от ваты в голове, что до сих пор все еще скрадывала мысли, определить что-либо было сложно. Даже руки, да что там, пальцами шевелить было сложно. Так что…       Все впереди. Но, что бы там не было, она не сдастся, ведь дома все еще стоит букет.       Должен стоять.       Ведь теперь ей есть, зачем возвращаться и зачем верить в лучшее…       Для чего верить…