Безжалостное время

      Тяжелые капли медленно стекали по лбу, щипали глаза и попадали в приоткрытый рот. Противно-липкими дорожками пот скатывался по шее на спину, впитываясь в уже мокрую ткань где-то у лопаток. Стертые о дерево поручней ладони противно ныли, а Маринетт злилась на собственную немощность, приобретенную за время сидения в инвалидном кресле. – Мисс Дюпен-Чэн, нужно сделать перерыв, – медсестра осуждающе качала головой, наблюдая за выдохшейся девушкой. – Еще чуть-чуть, – упрямо ответила Маринетт, с трудом удерживая свой вес на ладонях. Ноги, как будто деревянные, не слушались. Хоть доктор и восхищенно говорил о том, что дело идет на поправку, сама Маринетт практически до беспамятства стояла на тренажере, пытаясь сделать хотя бы один настоящий шаг.       Конечно, впервые почувствовав боль от иглы в икре, Маринетт расплакалась от счастья. В тот момент кроме всепоглощающего чувства неимоверной радости ничего и не ощущала. Эта боль казалась практически божьим подарком. Хотелось кричать благодарностями, но слезы еще минут десять не прекращались. Это была истерика от счастья.       Они чувствуют. Они живые. Ее ноги.       А но потом Маринетт сразу сжала зубы, готовясь словно к настоящей борьбе. Время лежать закончилось, теперь ей нужно было встать на ноги. По-настоящему. И как можно быстрее.       Она делала все, что ей говорили доктора и медсестры. Разминку и лечебную зарядку лежа, укрепляя мышцы спины, шеи, живота и рук; массировала ноги, методично прорабатывая и повторяя каждое движение на стопах, щиколотках, икрах, коленях и бедрах; крутила и сгибала собственные конечности, не прекращая внутри радоваться лишь от того, что просто ощущает каждое прикосновение неверяще-холодных пальцев к живым ногам. Своим.       Жизнь опять начала прочерчивать черту до и после. Теперь она была третей в жизни Маринетт. Первая — появление Тикки. Вторая — инвалидное кресло. И вот сейчас, третья — волшебный момент окрыленной радости смешанный с усилиями свыше черты, свыше нормы. Ради мечты и ради того, чтобы встать перед зеркалом и улыбнуться. Самой себе сказать: «Я смогла!»       «Я сделаю это», – каждый раз уверяла себя Маринетт, когда руки на деревянных поручнях дрожали, готовясь вот-вот прогнуться. «Я смогу», – билось в ее голове, когда, казалось бы, невыносимо слабая нога дрожала только от одной попытки выставить ее вперед. «Я справлюсь», – раз за разом крутилось в голове, когда Маринетт массировала слабые мышцы и, кусая губы, до больных судорог продолжала укреплять свое тело.       Ее ругали за то, что та совершенно не бережет себя, что делает все слишком быстро, но Дюпен-Чэн чувствовала, что ей надо, что ей пора кончать с этим как можно быстрее. Ей нужно было в Париж. Нужно было спасти одинокого Кота из комнаты с тысячью шуршащих крыльев. Нужно было схватить его за хвост и много раз извиниться, медленно приближаясь ближе. Засыпать его просьбами о прощении и — Маринетт чувствовала это с непонятной четкостью — расплакаться в его объятиях. Как будто это поставит точку в невыносимо черном году, смывая его смог с ее лица. Из ее мыслей и памяти. Так же легко, как одно движение ее руки снимет черноту с крыльев белоснежных бабочек.       Маринетт жила и держала свое измотанное тело лишь на этих мыслях, лишь на этих желаниях. А между тем все чаще на ее усталом лице цвела настоящая, честная улыбка. Да и слезы с каждым разом высыхали все быстрее и быстрее. Время шло дальше, своей неминуемой поступью предвещая новый день.       И в те дни Маринетт с щемящим сердцем ждала наступления прекрасного завтра, готовая бороться за появившееся в жизни солнце. **

«Сном белым к тебе приду, В мысли твои войду, Там для себя приют найду…»

– Засранец, – беззлобно в очередной раз прошептала Маринетт, разглядывая какую-то статью о Коте Нуаре в интернете. Приблизительный рост, вес, возраст, тридцать две фотографии в профиль, семьдесят четыре — в фас, часть — по грудь, большего всего — в полный рост. Все сделаны смазано и быстро, во время боя или быстрого ухода после победы. Какое-то короткое интервью с Альей, и еще одно — с журналисткой. И все. Больше всезнающий интернет сказать не мог. За все эти годы он скопил сотни низкокачественных фото, пару ничего не значащих строчек и дикую кучу домыслов и предположений. – Засранец, – опять прошептала девушка, устало от себя откладывая телефон. Он так и не помог понять, кто же этот… котик. А Маринетт хотелось ругаться, но беззлобно, от того, что глупый Кот понял все гораздо раньше.       Был, конечно, один способ, как можно было узнать все быстрее, но девушка боялась его использовать. Очень. – Как ты себя чувствуешь, Маринетт? – Тикки, только что проснувшаяся, умильно потянула лапками, переползая поближе к рукам девушки. Мягко улыбнувшись, Маринетт нежно провела пальцами по ее головке и ответила: – Довольно сносно, я уже очень хочу по-настоящему встать на ноги… Но не верю в это. – Почему ж?.. – но Маринетт перебила: – Кажется, будто это сон, ущипни меня — и я проснусь, но, – царапнув сломанными от поручней ногтями себя за руку для наглядности и чуть сморщившись, она продолжила. – Но это не сон, хоть я все время себе это и напоминаю. Все слишком невероятно, правда. Но я счастлива. И одновременно почему-то грустно, – ее взгляд невидяще смотрел в окно, пока девушка все пыталась разобраться в себе. – Но из-за чего, Маринетт? – Тикки говорила с хозяйкой прикрыв глаза и сладко вслушиваясь в ее ровное дыхание. За последние недели Маринетт стала будто бы почти той же девушкой, что и пару лет назад, когда из всех ее проблем была лишь неразделенная любовь к популярному пареньку. Но, в то же время, у новой-старой Маринетт в глазах было что-то такое, отчего Тикки не могла сказать, что девушка «вернулась». Нет, она никуда не уходила. Она прошла через огромное испытание, и впереди появилась финишная черта, и теперь плечи Маринетт словно расправляются, снимая с себя груз зацикленного самобичевания. Маринетт осталась Маринетт, просто она опять выросла и опять повзрослела, но сейчас в ее глазах вновь горит надежда, чья последняя искра, казалось бы, навсегда покинула девушку. – Из-за чего грустно, спрашиваешь? – прикрыв глаза и задумавшись, Дюпен-Чэн продолжала поглаживать квами, пытаясь найти в себе ответ на заданный вопрос. – Я даже не знаю, как объяснить. Наверно, мне стыдно. – Заметив удивленный взгляд Тикки, Маринетт лишь улыбнулась, продолжая. – Все чаще за эти дни мне приходят мысли о том, что я поступила, как полнейшая эгоистка. Что зациклилась на себе и все взвалила на чужие плечи. На чужую спину, что каждый раз прикрывала. Мне стыдно за то, что я не догадалась как-то его предупредить или рассказать. Я даже не знаю почему, но… – тут она глубоко вздохнула, смотря куда-то сквозь квами. – Я не сняла маску даже тогда, когда пыталась заставить тебя уйти от меня. Он страдал, его это поломало, Кот, он... был так одинок и наверняка сходил с ума от беспокойства. И почему-то только сейчас я представила себя на его месте. – Маринетт, ты не… – Тикки, не надо. Это все равно не поможет, – девушка еще раз глубоко вздохнула, сцепляя руки в замок. – Это ведь выглядело со стороны так, будто я ему не доверяю. Даже не так, будто бы его чувства ничего для меня не значат, понимаешь? Это бы оскорбило кого угодно, и, я думаю, мне еще не раз придется извиниться перед ним за это. А сейчас, сейчас, сейчас… Тикки, слушай, скажи честно, ты знаешь, кто скрывается под маской Черного Кота?       Квами удивленно встрепенулась, приподнимаясь на лапках. Она явно что-то обдумывала, взвешивая за и против: – Знаю, – в конце концов выдохнула Тикки. – Но не скажу. – Я так и думала, но спрашивать его имя не собиралась. – Тогда зачем ты только что у меня это спросила? – квами выглядела немного удивленной. – Да так, кто знает? – таинственно отмахнулась девушка. – Кто знает… – Темнишь, Маринетт, – тихо засмеялась Тикки, поудобнее устраиваясь в ладонях девушки. – Но я верю, осталось совсем немного. – Неожиданно переменив тему, квами высказала то, что хотела сказать с самого начал разговора. – Я знаю, – Дюпен-Чэн благодарно чуть сжала ладони, внимательно всматриваясь в легкую пасмурность лондонского неба. – Я чувствую это.       Прошло всего три недели. Три коротенькие недели по сравнению с целым годом. Но ничто еще с такой скоростью не меняло Маринетт, как эти двадцать с чем-то дней. Потому что сейчас, глядя на затянутое тучами небо, девушка слабо улыбалась, мечтая о чем-то немного глупом и неспешном. О том, что раньше считала бессмысленным и невозможным.       Но теперь эти мечты не казались постыдными только за само их существование. Теперь мечтать о счастье было привычно, ведь это само «счастье» впервые скромно постучалось в ее дверь, когда нога непроизвольно дернулась во время проверки безусловных рефлексов две недели назад.       Плакать не казалось стыдным. Улыбаться не казалось лживым. Мечтать не казалось недозволенным.       И теперь, вспоминая быстро несущиеся на нее фары, Маринетт с облегчением думала, что все-таки выжила.       Жизнь настолько красива, что скетчбук девушки медленно покрывался нежными и теплыми тонами акварели, чьи засохшие краски она отодвинула от себя год назад. Почему-то теперь ей слишком сильно хотелось касаться вновь живой, «спасенной» водою акварели. Как синоним или зеркало ее судьбы.       Слишком красиво, чтобы быть правдой. Но слишком правдиво, чтобы оказаться сном. И между изнурительными тренировками и нежными моментами собственного спокойствия Маринетт потихоньку искала себя, восстанавливая внутри каждый засохший и покрытый паутиной кусочек своего «Я». Оказалось, что их так много… удивительные и добрые детские воспоминания; тихие печали; сладкие, как сироп, юношеские мечты; горько-приторная влюбленность; яркость цитруса в победах; черная дыра собственного одиночества; взрослые чувства, благодарности замешанные на чем-то щемящем — так много нахлынувших цветов и вкусов, что, смотря на все так же бесцветное небо, Маринетт плыла между градиентом собственных ощущений, пытаясь не слишком глубоко погружаться в эту пестрящую реальность.       Она была счастлива, настолько, что все еще не смогла себе в этом честно признаться. Настолько, что даже на последнем рывке переставляя ноги в кабинете восстановления, Маринетт сжимала сильнее кулаки, представляя перед собой цель. Пока еще немного размытую между домом, работой и знакомым силуэтом, но с каждым новым днем приоритет на чаше весов все сильнее смещался куда-то в сторону озорной улыбки и нереально ярких глаз. Таких родных и знакомых.       Таких своих, что в который раз больно от мысли о его страданиях. – Тикки, я… смогу превратиться, когда встану на ноги? – почему-то в тот момент горло пересохло, сбив ровно дыхание на выдохе. – Конечно, – не открывая глаз, подтвердила маленькая квами. – Почему нет? – Не знаю, – Маринетт подняла одну руку перед глазами и с силой сжала, наблюдая за моментально задрожавшей кистью. – Все будет хорошо, Маринетт, ты же Леди Баг.       Леди Баг.       Отчего-то сердце пропустило удар. Словно вспомнив что-то забытое — еще один пласт километровых воспоминаний. Будто бы не она защитница Парижа, будто бы не на ее плечах лежала задача восстанавливать город, будто бы не ей с Котом памятник поставлен в саду у Эйфелевой башни. Будто бы...       Она.       Видя замешательство хозяйки, Тикки мягко улыбнулась: – Помни, что ты стала идеалом для тысяч людей. Сильная, смелая, прекрасная. – Комсомолка-спортсменка? – вспоминая фразу из известного фильма, с тихим смешком уточнила Маринетт, в памяти перебирая момент, когда она с мамой села смотреть эту старую, но на самом деле хорошую киноленту. – Она самая, – важно подтвердила квами, про себя радуясь, что «героические» воспоминания не отразились болью на лице Маринетт. – Ты справишься. – Да, мы справимся, – девушка прикрыла глаза, на автомате продолжая поглаживать свою маленькую напарницу. – Обязательно. Слово Леди Баг. Мое слово. – Так-то лучше, – тихо фыркнула Тикки. – Прости за все. Я была дурой, – давно надо было извиниться. Пусть хоть так — шепотом. – Дурочкой, – мягко поправила квами. – Я люблю тебя, Маринетт. Просто знай, что ты не одна и никогда не была одинокой, ты просто слишком честная и слишком… герой? – на этом моменте Тикки улыбнулась, подбирая слова. – Потому и взяла все на свои плечи. – Тикки, я… – Спи, тебе надо набираться сил… **       Мокрая футболка отвратительно липла к спине и груди, а уставшие ноги дрожали, в любой момент готовые уронить столь тяжелое тело. Но, сцепив зубы покрепче, Маринетт уверенно удерживала себя руками, делая чуть более уверенный шаг вперед, чем неделю назад. Как бы больно это не было.       Врач взмахивал руками и уверенно говорил, что дело идет довольно быстро. Медсестры заламывали ладони и просили не перетруждаться так, опасаясь за выдержку пациентки. Миссис Чэн закармливала дочь, пытаясь хоть так помочь ей восстановить силы. Тикки развлекала в пустой палате, следя за расписанием девушки. Алья названивала каждый день, громкими лозунгами подбадривая подругу. А Маринетт…       Маринетт с каждым днем все меньше и меньше полагалась на руки во время медицинской ходьбы и все больше сгорала от нетерпения, сидя на инвалидном кресле, пока ее везли по коридорам на процедуры. Она мечтала о костылях. Осталось еще чуть-чуть, совсем немного. Только удержать равновесие, только не упасть, только не прогнуться в коленях. Еще совсем немного, капля, шаг. Пара сантиметров шаркающей и шатающейся походки, но без удерживающих ремней и деревянных, уже до каждой впадинки знакомых перил. И больше никогда не придется даже смотреть на это отвратительное кресло! Чуть-чуть, перетерпеть еще чуть-чуть. Немного больше усилий, каждый день, по кругу, держась за поручни, но идти.       Просто надо утереть стекающий пот, он мешает.       Казалось, что от напряжения в руках может не выдержать челюсть, с такой силой сжатая. Но ноги. Ноги! Шаги, такие некрепкие, такие неверные, но они есть! Есть, черт подери!       Дрожащая нога, слушаясь команд собственного организма, еле-еле, но с недавних пор делала эти робкие, не совсем правильные шаги. Иногда Маринетт не могла найти верную точку равновесия и с тихим вскриком повисала на удерживающих ремнях, иногда успевала с силой вцепиться в поручни, чувствуя, как мелко обламываются только отросшие ногти.       Но молчала. Каждый раз Маринетт молчала, перехватывала дерево в ладонях поудобнее и неуверенно вставала на слабые ноги. Молча шла вперед, дрожа практически всем телом от усилий. Даже в мыслях не смела жалеть себя, а лишь повторяла, как мантру: «Смогу, должна, сделаю».       К концу подходила четвертая неделя. Заканчивался месяц, отведенный ей в этой больнице. С каждым днем перелет в Париж был все ближе.       С каждым часом коснуться Кота хотелось все сильнее.       С каждой минутой Маринетт чувствовала себя уверенней.       Ежесекундно стрелка часов отсчитывала время до встречи, которую желали два человека.       А искусственный цветок стоял в комнате Маринетт, окруженный нежно пахнущими опавшими лепестками. Как символ ее веры и ее надежды.