«Я увидел ее купающейся на крыше,
Ее красота и лунный свет ошеломили меня…
Я знаю эту комнату, я ступал по этому полу,
Я привык жить один до того, как узнал тебя…»
Лунные блики скользили по шероховатой черепице парижских домов, отражаясь даже в то там, то тут мелькавшей металлической пряжке. Только по ночам он отпускал свое сердце, разрешая ему в бешеном галопе нестись куда-то к луне. Не хватало дыхания. Мысли и фантазии топили разум, разрешая по-пьяному счастливому телу отплясывать где-то выше последних этажей. Кот практически летал по Парижу, сжигая нестерпимое желание купить себе билет в Лондон.
Его совершенно не волновало, что он будет делать и что скажет. Адриану было с самого верха Эйфелевой башни наплевать на то, что он даже не может представить себе жизнь после их будущей встречи, а ведь она так близко.
Дни были быстрее дорогих машин отца, быстрее скорости швейной машинки, настолько быстрыми они были, что каждый из противников Адриана во время фехтования казался мухой, прилипшей к варенью.
Он не жил, Кот проносился мимо дверей, называемых числами. Первое, второе, третье, четвертое марта. Отрывной календарь в комнате словно ежесекундно терял вес, усыпая пол чуть розоватыми листами.
Как розы, в комнате Маринетт.
Адриана практически колотило от желания сорваться и упасть к ногам своей Леди, чтобы хитрым движением руки обмотать их чем-нибудь покрепче и навеки заковать рядом с собой. Но, стоило ему вечером перевоплотится, как в голове появлялись уже другие идеи о том, чтобы чуть-чуть помучить свою Принцессу, заставив ту первой сделать шаг. Хотелось играть с ней, водя за нос, и наслаждаться гаммой практически забытых выражений.
Мучить, сладко впиваясь глазами в найденное лицо,
сладко касаясь чужих губ своими. Мучить нежно и со вкусом, до самой шеи засыпая лепестками роз. Мучить не потому, что обижен или оскорблен молчанием, а потому, что так хочется. Потому, что любит.
Долго любит идеальную Леди, до непозволительно долго желает.
Кот скользил по освещенным крышам, совершенно точно зная, что этот — как и все остальные за эти полгода — патруль совершенно бессмыслен. Просто именно здесь, практически на небесах, где непослушный ветер треплет и ломает «идеальную» прическу, можно широко-широко улыбаться, мурлыча во все горло.
Адриан под черной маской, ставшей родной, на одних рефлексах лавировал между уже не горящими окнами высотных домов, ловя отражение собственной улыбки. Он хотел кричать на луну даже спустя столько времени после отлета Маринетт в Лондон. Ведь он еще не нашел способа излить из себя эти эмоции, переполнявшие его внутренний воздушный шарик счастьем. И этот тургор до дрожи вибрировал где-то за ушами, закрывая глаза пеленой удовольствия и тяжелым комком скручивая желудок бантиком из кишков. Эта горячая лава плескалась в нем, вот-вот готовая излиться на все окружавшее.
Этот год мрачного одиночества переделал Адриана практически заново. Сейчас, зная, что его Леди — милая и до прекрасного неуверенная в себе Маринетт, ему хотелось лишь прижать ее к себе, тысячу раз обещая, что от всех невзгод теперь он ее персональная стена и антибиотик. Но вот тогда, в семнадцать, когда гордая и несравненная Леди стояла рядом, уверенно расправив плечи, Адриан не смог бы увидеть в ней никого другого, кроме богини.
И именно это и ослепляло его все это время, мешая рассмотреть правду на ладони. Но дикие дни непозволительных мыслей о всевозможных ужасах, что могли произойти с его сокровищем, заставили до судорог осознать, что его Леди — человек, и с ней могло произойти что-либо невероятное и пугающее. Даже окажись героиня без рук и ног, глухая и все забывшая, он бы рыдал от счастья, найдя ее.
Да, он дурак. Глупый и слепой мальчишка, что не раз повторял себе Адриан, смотря в зеркало, но ничего не мог поделать, ведь широкая улыбка моментально расползалась на лице, стоило ему вспомнить лицо Маринетт с неверяще распахнутыми глазами.
Его Леди жива, его Леди в порядке, Маринетт вот-вот приедет… Кот даже не делил их в своем сознании на две стороны одной медали, в его мыслях не было и концепции того, что между ними есть хоть какая-то разница.
Просто он дурак. И если в своем альтер-эго он находил уверенность и свободу, то почему нежной и неуклюжей Маринетт не находить стойкость и невероятную грацию в ярко-красном костюме? Это надо было понять. Осознать, прийти к этой мысли, переложить себя по полочкам, год искать отражение знакомых глаз где-нибудь на высоких крышах. И, хватило и секунды похожего ракурса, чтобы в голове моментально наложились две картинки, выдавая стопроцентный ответ. Долгожданный ответ. Необходимый.
Адриан чувствовал себя слепым глупцом — счастливым слепым глупцом.
Весь пустой год он искал и думал, перекладывал мысли из одного вывода в другой, менял вопрос до неузнаваемости за секунды, пытаясь выдать для всего подходящий ответ.
Кто для него была Леди? Кем он ее видел? Кем он ее ощущал? В ком искал знакомые черты? Для чего пытался добиться? Почему влюбился? Почему так бесповоротно потерялся в ее глазах? Кем считал ее в своем сердце? О чем конкретно рядом с ней мечтал? Насколько близко на самом деле к себе подпустил? Почему любил, даже получая раз за разом усмешку и отказ?
Ответы пришли не сразу. После месяцев тяжелой боли и пустоты. До пугающего честные ответы, заставившие даже себя возненавидеть в какой-то момент. Юношеский максимализм, мать его.
Леди была для глупого парня образом идеала; ярко-красным флагом победы, горящем даже в самом темной переулке; символом предельной честности и храбрости, удивительной самоотверженности и самоотдачи; личностью без изъяна и минусов, идеальной героиней. Думал ли он тогда, что она может плакать над чем-то? Расстраиваться и грустить из-за мелочей? Опускать руки в каких-то ситуациях?
Не быть Леди без своей маски?
Он искал ее в самых выдающихся людях рядом с собой. В невероятной фехтовальщице, в удивительно красивой знакомой, в далеких, но чем-то схожих образах. Но, находя изъян, моментально отвергал «кандидатуру», считая недостойными, пусть никогда и не признавая этого. Леди ведь была идеальна, и глупый Котенок тогда так и не смог понять, что его Принцесса гораздо ближе и гораздо проще, что она, так же как он, в своей маске видит лишь спасение, а вовсе не способ для гордой улыбки.
Адриан был готов покусать себя за то, что всегда был до простого глуп рядом с ней. Но честное сердце все равно отдавало в груди набатом, как бы смело он не улыбался Леди, стоя всего в паре сантиметров. Никогда не позволял себе по-настоящему смелых шагов, подсознательно догадываясь, что… это глупо. Любовь к ней стала чем-то вроде привычной мечты, в которую просто завернуться, как в одеяло.
Принцесса была восхитительна, прекрасна,
идеальна. Кот же был непослушным котенком в руках хозяйки. Котятам не снятся грязные и взрослые сны с объектами безграничной любви — маленькие коты трутся о щеку и путаются под ногами, мурлыча по всем тональностям, щекоча любимую шею тонкими усами.
И Коту ничего не снилось такого, из-за чего стоило бы смущенно отводить первое время глаза. Не снилось. Четыре года подряд не снилось.
Но теперь Адриан по утрам долго стоял под душем, пустыми глазами рассматривая кафель перед собой и пытаясь самому себе признаться, что в произошедшем во сне нет
ничего такого, из-за чего его грудь сейчас разрывается между двумя противоречивыми желаниями. Между желанием спрятать голову в песок и
желанием.
– Котенок? – первые числа апреля. Холодные пальцы прямо поверх черной маски дрожат, а их хозяйка в нервозности кусает губы, не ощущая соленой боли.
– Моя Леди? – не убирая ее рук, сидящий Кот мягко отталкивается назад, спиной прислоняясь к ее теплой груди. Его практически трясет. Вся кровь словно сосредоточилась в лице, сжигая его. А еще… еще сердце, стремительно несущее жидкость именно к щекам, бьет так, что диафрагма работает с перегибами, пытаясь удержать сломленное дыхание.
– Могу… могу ли я надеяться, что ты… ты когда-нибудь меня простишь? – Леди никогда не позволяла себе плакать при Коте, Маринетт никогда этого и не хотелось, если честно. Но сегодня… Сегодня, сейчас ее трясло, она из последних сил держала вытянутыми руки, ощущая тяжесть чужого тела прямо на себе. Кот сидел, устало к ней прислонившись, не стремился убрать ее пальцы и сделать что бы то ни было еще.
Он пытался успокоить свое сердце и свои мысли, надеясь, что девушка не может сквозь маску ощутить жар его лица.
– Глупая Принцесса? – от его хриплого и тихого смеха у Маринетт что-то скрутило внутри и потянуло со всей силой вниз, утыкаясь в тазовые кости. Жар, как от огня, потек по венам, заставляя податься вперед и, уткнувшись головой в родную макушку, большими пальцами нежно очертить скулы сидящего перед ней Нуара. – Я ждал все это время, веря, что ты вернешься для того, что бы сказать «нет»?
Адриан поднял ладонь и нежно сжал ее тонкие дрожащие пальцы, чтобы мягко увести их вниз и коснуться губами костюма где-то у основания кисти.
– Адриан… ты… – договорить она не успела, ее тихий, взволнованный голос прервался визгливыми сигналами.
Неверяще распахнув глаза, Адриан увидел перед собой потолок купленной квартиры вместо открытого неба Парижа. От только что пережитого сна его трясло, но слабые ладони не могли даже сжаться кулаки.
Маринетт была в Лондоне уже второй месяц, близился конец апреля, а Кот сгорал в эмоциях, топивших каждую клеточку его разума.
Все еще не веря в жестокость своего сна по отношению к собственному рассудку, Адриан пошатываясь ушел в ванную, включил холодную воду и полностью погрузил свою голову в нее, надеясь убрать отвратительный шум от биения сердце где-то в ушах.
С каждым днем желание увидеть свою Принцессу перерастало в болезненную зависимость.
Время неслось вперед, одновременно с тягучестью меда приближая неизвестную дату встречи. Дату, которую он ждет уже год. Дату, которая навеки останется в их сердцах пылающей болью, смешанной с неоспоримой правдой и трепетом.
Время безжалостно. Секунды складывались в листы отрывного календаря и очередное жестокое утро Адриана.
Время
безжалостно. Минуты терялись в зале, навеки впитавшем запах пота, труда и страданий, где Маринетт который день подряд стирала в мозоли свои ладони.
Время безжалостно. Часы отбивали все двадцать четыре мгновения между двумя столицами, где сгорали от эмоций два героя. Два символа. Два человека, чье горе отсчитало всего год.
Целый год, чьи дни залиты слезами боли и отчаяния.
Время безжалостно. Дни с безразличием приближали дату, от предвкушения которой замирали два сердца, чтобы через секунду уйти в бешеном ритме. У Маринетт практически не было времени, чтобы расслабиться и уйти в эмоции, Адриан же тонул в своем океане секунд, отсчитывающих минуты до тихого «котенок».
Время безжалостно, ведь именно завтра самолет полетит в Париж, и именно на его борту будет тонкая фигура девушки, нервно сжимающая фигуру какой-то странно-маленькой красной игрушки.
Время
беспощадно, иначе почему уже сейчас сбивается дыхание, а все горит в непонятном предвкушении.
Осталось чуть-чуть. Совсем немного. Еще целых тридцать часов непозволительно долгого времени, растянутого в вечность между мгновениями.
