Безжалостное время

«Я знаю, что ты там, в тени…»

      Маринетт трясло. Она судорожно сжимала пальцы на своих костылях и боязно поглядывала в окно, за которым мерно проносились так и не узнанные улицы Англии. Но это не волновало, совершенно.       Маринетт хотелось петь, а еще немного — плакать. Мама говорила, что это стресс, но девушка четко знала, что это позорный страх, смешанный со смущением. И с нетерпением.       Маринетт трясло. Она мечтала поскорее спуститься с трапа самолета во Франции и одновременно очень хотела, чтобы в такси перестали крутится колеса и они опоздали на рейс. Миссис Чэн уверенно держала Маринетт за руку, все еще не до конца веря своему счастью. А девушка крепко при ходьбе опиралась на костыли, каждой до крови стертой мозолью на ладонях ощущая реальность происходящего. Она не бинтовала и не мазала эти незаживающие раны. Специально.       Они доказывали Маринетт, и всему миру заодно, что каждый новый сделанный шаг пропитан болью, оставленной в кабинете физической нагрузки. После него девушка подолгу лежала в палате, рассматривая свои руки и аккуратно водя пальцами по трещинам, мозолям и царапинам. Они заставляли верить в свои силы, убеждали в том, что каждый новый день принесет шанс сделать еще один шаг. Даже если теперь держать карандаш придется только трясущимися руками.       Именно эти ладони, эти руки и это тело. Еще немного, Маринетт чувствовала это под ребрами, и над крышами Парижа вновь мелькнет в темноте красный костюм героини. Ей уже хотелось ощутить забытый ветер, воющий там, на высоте. Хотелось почувствовать привычное напряжение нити йо-йо. Маринетт мечтала тихо прошептать «превращение» и увидеть в небольшом окошке своего талисмана лицо, спрятанное за черной маской.       Ей надо было спросить. Разобраться. Обнять. Попросить прощение.       Надо было увидеть. И это желание с каждым днем становилось только сильнее, прожигая под диафрагмой огненным шаром все внутренности насквозь.       Маринетт трясло от целого букета эмоций, раздирающих ее изнутри. Но от всего того, что бьет током по венам, хотелось смеяться, счастливо соединяя руки на затылке. Она не знала, чего хочет точно. Единственное, что было понятно до искрящей истины — пора.       Прошло слишком много времени, чтобы тянуть его и дальше. Часы отбивают секунды, необходимым условием падающие на алтарь предстоящей встречи. И позволить себе потратить их еще просто нет возможности. – Я хочу, чтобы ты знала, – Миссис Чэн посмотрела прямо в глаза дочери. – Мы гордимся тобой, милая. Мы любим тебя. – Спасибо, – Маринетт мягко улыбнулась, протягивая вперед руки и заключая такую маленькую маму в объятие. – Я знаю, я вас тоже… Спасибо, что была со мной все это время. – Миссис Чэн молча кивнула, не отстраняясь от дочери: – Пожалуйста, никогда больше не переставай улыбаться, ладно? – Конечно, – с тихим смешком прошептала Маринетт. – Я обещаю, что больше никогда не заставлю тебя плакать и волноваться. Только от радости. Обещаю. – Я верю, милая, я верю, – поглаживая дочь по спине, Миссис Чэн выдохнула, почему-то только сейчас по-настоящему снимая со своих плеч весь ужас прошедших дней.       Все прошло. – Мы же вернемся в нашу пекарню? Обожаю вид ночного Парижа из моей комнаты. – Конечно, если ты этого хочешь, – женщина посмотрела на Маринетт, пряча за улыбкой слезы радости. Не зря она обсуждала это с мужем. – Хочу, – утирая пальцем влагу с щек матери, девушка кивнула головой, словно подтверждая свои слова. – Очень хочу. Правда хочу. Хочу. – Я поняла, милая. Сделаем, – приободрившись, Миссис Чэн вновь села ровно, сложив руки на коленях. – Все, что скажет моя принцесса, – протянув вбок руку, она нежно потрепала девушку по волосам, не прекращая улыбаться. – Принцесса, да?.. – задумчиво повторила Маринетт, прикрывая глаза и наслаждаясь маминым прикосновением. – Принцесса… ** – Марине-е-е-ет! – Алья даже больше ничего не сказала, а только зажала подругу в своих объятиях, не прекращая плакать, после того как отошел Нино, уступая место своей любимой. – Тише, Алья, все же хорошо, – счастливо засмеявшись, девушка убрала мешающий костыль в левую руку, а правой потянулась к щеке Альи, чтобы несильно ее сжать, растягивая в улыбку. – Как ты могла, дуреха! Я так за тебя рада! – девушка не ослабляла хватку, продолжая удерживать Маринетт. – Уехала, зная, что у меня медовый месяц! Не сказала! Ты не представляешь, как я нервничала! – Нино за ее спиной важно закивал, заставляя Маринетт лишь в ответ прижать к себе подругу, счастливо зарываясь в ее несобранную копну волос. – Я так рада тебя видеть, – тихо прошептала девушка, поглаживая свободной рукой Алью по спине. – А я-то как, моя неуклюжая дуреха, – чуть успокоившись, ответила девушка, складывая голову на плечо Маринетт. – Я даже думала прилететь к тебе в Англию, но Нино уговорил меня дать тебе шанс сделать все самостоятельно, – Маринетт благодарно кивнула парню, признавая правильность его слов. – Я благодарна вам и за это, – чуть отстраняясь назад, девушка провела ладонью по руке Алье, благодарно сжимая ее кисть в своей. – Господи, что с твоими руками? – выхватив ладонь девушки, Алья поднесла ее к своим глазам, взволнованно рассматривая загрубевшую кожу. – Больно? А почему без повязки? Куда смотрели доктора?! Как ты теперь шить будешь? Надо сейчас же начать лечить… – Не надо, – мягко вытаскивая кисть из ее захвата, Маринетт покачала головой, возвращая костыль в освобожденную ладонь. – Они пройдут тогда, когда я кину на свалку эти деревяшки, – она многозначительно посмотрела себе на руки. – И потом, они почему-то дороги мне, Алья. – Ты как всегда, себе на уме, – слабо усмехнувшись, ответила подруга. Неожиданно громко хлопнув в ладоши, она твердо произнесла: – Мы идем праздновать! Нино в комплекте со мной, с твоей стороны — родители. Идеальный вечер, не находишь? – Конечно, – широко улыбнулась Маринетт, через плечо подруги видя довольный взгляд матери. – Я не посмею отказаться. – А тебя и не спрашивали, подруга, – фирменно пожав плечами, хитро засмеялась Алья. – Это не обсуждается. – Сдаюсь, – побежденно поднимая кисти, закивала Маринетт. Поудобнее перехватив костыли, девушка в последний раз глянула на здание аэропорта, из которого только что вышла, и уверенно направилась в сторону припаркованной машины. Там ее ждали друзья и мама, а дома — папа, которого тоже, обязательно, надо обнять… *** – Спасибо большое, что были сегодня со мной, – Маринетт аккуратно держала в руках бокал, подушечкой большого пальца нежно водя по его краю. – Мне очень дороги ваши внимание и забота. – Она посмотрела каждому присутствующему в глаза, стараясь вложить в этот взгляд всю свою признательность. – Даже если Лондон остался далеко, меня ждет еще как минимум полгода упорной работы, и я эгоистично надеюсь, что вы и дальше будете рядом со мной. Спасибо, я люблю вас. За вас, мои дорогие! – подняв руку повыше, она с удовольствием нежно коснулась каждого бокала, протянутого в ответ. – За вас. – Чуть тише повторила Маринетт перед тем, как сделать глоток.       За небольшим столом сидело всего четыре человека, с любовью смотревших на уверенно стоявшую Маринетт, пусть и опирающуюся свободной рукой о край столешницы. Всего четыре человека, для Маринетт за эти годы ставших самыми близкими и дорогими. Но был еще один. Хитрый, таинственный и, как теперь была уверенная девушка, очень одинокий. Даже сидя рядом с родителями и улыбаясь на всегда смешные шутки Альи, Маринетт сердцем чувствовала болезненную пустоту недостающего стула.       Пусть никто из присутствующих и не догадывался о том, что наравне с ними может — должен — сидеть еще один человек.       На какой холодной крыше тот сейчас сидит, всматриваясь в темноту? – Маринетт, где витаешь? – Алья мягко коснулась локтя подруги, внимательно всматриваясь в отчужденные глаза Маринетт. – А? Ой, хах, прости, Алья, задумалась, – девушка покачала головой и неожиданно для всех, и самой себя, громко зевнула, прикрыв глаза. – Мари, да ты уже засыпаешь? – тихо рассмеявшись, удивленно спросила мать девушки. Все еще улыбаясь, она встала и, подойдя к Маринетт поближе, сказала. – Ну, раз так, то отправим спать нашу соню. – Мама, все нормально… – У тебя были тяжелые дни, просто отдохни хорошо. А Алья к нам придет еще не раз, правда? – Да, Миссис Чэн. Маринетт, сейчас твое здоровье гораздо важнее, – шутливо приподняв в сторону подруги бокал, девушка с улыбкой добавила, – а через твои обещанные полгода я заберу тебя на самую отвязную дискотеку, какую только может предложить Париж. Иди спать, подруга. – Всегда ты так, Алья, – в ладонь рассмеялась Маринетт, устало складывая руки на стол и выпуская их тонких пальцев уже пустой бокал. – Уговорили, ухожу спать, раз уже всем так надоела. – Ага-ага, – со смехом закивал в ее сторону Нино. – Ребята, спасибо, что пришли, – мягко поблагодарила Маринетт, поудобнее перехватывая костыли. – Ну все, ухожу, – шутливо возведя глаза к потолку, выдохнула девушка и неспешно пошла к своей комнате. – Дай хоть обниму на прощанье! – засмеялась ей в след Алья и, встав вместе с Нино, обняла подругу. – Я очень за тебя рада, моя дорогая, – тихо прошептала Алья, отступая на шаг назад и «уступая» Маринетт для объятия своему любимому. – Спасибо, – который раз за вечер повторила Маринетт, мягко обхватывая друга правой рукой. – Буду ждать вас, как только мы переедем обратно. – Обязательно!..       Маринетт кинула быстрый, но внимательный взгляд на окно, и слабо улыбнулась своим мыслям.       Обязательно…

"И я знаю, что ты там, в тени, Дорогой странник Под луной."

**       А Париж был холодным и промозглым до неприятного желания скрипнуть зубами. Кот сидел на четвереньках, как-то болезненно согнув спину. Его яркий взор был устремлен себе на руки, что мелко дрожали от бушующих внутри эмоций.       Сегодня он накричал на отца, когда тот запретил ему покидать особняк. Адриан швырнул в стену то ли телефон, то ли планшет, который тот держал в руках, и просто вышел на улицу, не закрыв за собой дверь.       Коту хотелось кричать, часто и сильно вколачивая кулаки в ближайшую трубу, торчащую из черепицы. Он не понимал, как справиться с эмоциями, столько времени подряд закручивающихся внутри его тела. Они переполняли, рвались наружу, разрывали легкие и выжигали мозг. От них было физически плохо настолько, что у Адриана хватало сил лишь на сжатое между зубов дыхание и отсчета до трех из десяти, а потом опять сносило крышу и он ходил по незримо очерченному кругу, сжимая и разжимая ладони.       Ему надо было к ней.       Но он держался. Прятал из последних сил в себя этот ураган непонятных желаний и эмоций, беспричинно рвущих грудную клетку. Раздирающих сознание на тысячу раздробленных осколков. И каждый из них плакал, прося о чем-то абстрактно-невозможном.       В своей закрытой отцом клетке, в четырех стенах домашнего одиночества, в пустоте глаз Натали и остальной прислуги — Адриан скручивал и прятал внутри себя эмоции всю жизнь, но именно за этот год их количество перешло отметку дозволенного. Тот объем, что Адриан мог вместить в себя, оказался переполнен до краев разнообразными переживаниями и открытиями. Последней ложкой стало только то, что он не знал, когда имеет право прийти к Маринетт.       А имеет ли он его вообще?       Абсурдные и глупые мысли стадом все крушащих овец носились из одного угла его головы в другой, пока Кот мерил шагами крыши Парижа, точно так же беснуясь из одного края в другой. Его раздирало желание кричать еще. Больше. Выплескивать. Раскидывать эмоции вверх, как героини мультиков обычно подкидывают цветы. Адриан хотел сжать Леди в объятиях, хотел вдохнуть знакомый запах, прижимаясь к основанию шеи. Обхватить рукой обе ладони и увести за спину, чтобы не рыпалась, в попытках освободиться. Связать ее ее-же йо-йо и долго и с наслаждением водить пальцами, практически не касаясь. А потом укусить куда-нибудь в ключицу, только для того, чтобы наконец полегчало.       Чтобы доказать, что она рядом. И никуда не уйдет, даже если захочет. Пока он сам ее не отпустит, хотя, это вряд ли произойдет так уж скоро.       Но последние остатки здравого смысла уговаривали Кота не спешить и не вламываться в комнату к еще не окрепшей девушке с явно сомнительными идеями и убеждениями — а так хотелось. Не выставлять себя в дурном тоне недоманьяка с горящими глазами — а кто он сейчас, если задуматься?       Адриан любил красоту. А поступить так с его Леди было бы, как минимум… некрасиво?       Нужно просто еще немного подождать.       Кот с глубоким вдохом повернулся в сторону недавно вновь открывшейся на старом месте пекарни. Завтра семья переезжает туда обратно, но это завтра, только завтра… ** – Ты никуда не пойдешь сегодня! Адриан! – отец был в гневе. Казалось, что он почти готов ударить сына за непослушание. Но юноше было сегодня безразлично, он решил.       Сгорал всю ночь от обезумевших мыслей, а сегодня утром осознал, что пойдет к ней этим вечером. Иначе сам себя убьет за излишнюю мнительность, которая доставляет только боль. – Отец, – подняв на старшего Агреста затуманенный взгляд, Адриан слабо улыбнулся и произнес: – Сегодня я пойду, чего бы мне это не стоило. Так что… прости? – мягко обогнув отца, Адриан вышел за дверь, уже не видя, как дизайнер устало опустился на корточки, задумчиво прислонив руки ко рту. – Дети вырастают, господин Агрест, – Натали стояла безучастно рядом. – Спасибо уж, чтобы я без тебя делал… – но женщина лишь улыбнулась, заправляя за ухо челку.       А Адриан бежал мимо потухших вывесок и пустых и темных витрин. Он несся вперед, не обращая внимания на горящие, неготовые к таким гонкам ноги. – Плагг, когти! – какая разница, если кто-то увидит?       В грудь ударил ветер, охлаждая разгоряченные лицо и шею, унося из головы тяжесть, давившую на плечи. Мимо проносились окна, птицы и какие-то ветки — если по воздуху можно бежать, то именно это и делал Кот, державшийся за свою уверенность.       Увидеть.       От предвкушения потели ладони, крепко сжимавшие металлический жезл.       Услышать.       Сердце било в груди, голове, руках, ногах и везде. Адриан задыхался в ощущениях, пытаясь верить, что слезы в глазах — от ветра.       Коснуться.       Если от предвкушения можно умереть, то Кот был в зоне риска больше, чем кто-либо на Земле в ту минуту. Ему казалось, что все внутренние органы прижались к позвоночнику и одновременно надавили на легкие, мешая дышать полной грудью.       А прямо перед глазами уже была фигурка глупой девушки, зачем-то вышедшей ночью на балкон.       Неосознанно Адриан остановился, мягко приземлившись на ближайшую крышу. Он не мог дышать. Маринетт смеялась и протягивала руки к чему-то красному прямо перед ее лицом. Кошачье зрение позволяло рассмотреть каждую деталь. В ее волосах блестела луна, надевая на ее голову диадему из волшебных искр.       Она была прекраснее, чем что-либо на этом свете.       Тихо перепрыгнув поближе, Кот мягко перешел прямо на крышу пекарни, на какие-то несчастные мгновения потерявшись мыслями в образе тонкой девушки, очерченной луной.

«А теперь мы смотрим на прекрасный город, Где небеса из черных стали синими, И моя любовь такая мудрая и такая красивая, Но по ночам мне снова снишься ты.»

      Маринетт смеялась, удерживая руками волосы, с которыми играл ветер. Она стояла.       И сломанные временем часы возобновили свой бег для того, чтобы отсчитать каждую секунду после короткого и тихого: — Моя Леди.