Pobre Diabla

Когда тюремный врач сказал Харлин, что она больше никогда не вернется в цирк, девушка проплакала всю ночь, очень тихо, почти бесшумно, чтобы никто не видел, и упаси Бог, не стал утешать. У Флэга, например, чуйка на всякие мелкие неприятности, натаскался, орел, на своей Джун, и теперь летал виться, махая крылами, над каждым членом отряда, у которого обнаружили признаки весеннего насморка. Если бы пронюхал, как страдает Куинн, сидел бы у кровати с постной рожей, нагнетая обстановку, пока девушка не вылила бы ему на солдатскую голову чашку капучино. Если Рик решил заботиться о ком-то – его веником было не отогнать. У Харли были большие планы на цирк… Она, непревзойденная гимнастка, балансир, летун по призванию, могла начать заново карьеру, блистать на трапециях и канатах, собирать славу хоть в «Дю Солей», хоть в шапито Города Ангелов на окраинах. Сломанная нога, сросшаяся чуть-чуть неправильно и болезненно, отрезала ей путь в любимое дело, оставляя унылое влачение статуса коверного или дрессировщицы. Доктор безапелляционно предупредил, что ей нельзя лезть в высоту, иначе хромота станет постоянной спутницей Квинзель до конца жизни. Взамен он предложил попробовать себя в модельном бизнесе и ушел, плотно притворив за собой дверь – их держали в простых комнатах последний день, завтра «Отряд самоубийц» должен был выйти на свободу в полном составе. Почему-то, ни у одного из них не возникло желание вернуться в преступный мир. Даже у Харлин, с упоением грезившей о цирковой карьере до поры до времени... Опять она вступала со своей жизнью в жесточайшую джостру*, с тем различием, что впереди была свобода, манящая, как французское вино. - Ну, ничего, - мурлыкала она, пакуя наутро чемоданчик со своими нехитрыми пожитками: трусики да свитшоты (кофемашину Уоллес разрешила взять с собой), - где наша не пропадала. Взять, хотя бы, стриптиз… А что, я еще могу как следует зажечь, несмотря на возраст! Встречайте, великая Харли Куинн сыпет песком на подмостки!!! Уиииихааа! Я буду грести золото саперной лопатой, give me your money, ту-ту-ту-ру-ту-ту! - Правильно рассуждаешь, - явственно сказали за хлипкой, чуть ли не фанерной дверью, а потом раздался троекратный стук. – Но мне кажется – стриптиз лишнее в этом красивом бизнес-плане. - Ты ничего не понимаешь, друг мой мачете, - миролюбиво ответила Харлин, усаживаясь на чемодан сверху – кофемашина не хотела уминаться в потрепанное подобие сундучка. – Бобро поржаловать. Он зашел, бесшумно, мягко, как всегда передвигался, в своих любимых старых шлепанцах, видавших и мокрую тюрьму, и железную душную трубу со стеклянным иллюминатором, в белой майке, отстиранной и отглаженной. Присел на краешек ее убогой кровати и сложил руки в замок. На левой поблескивал литым серебром браслет часов, оттеняя темную кожу запястья. - Уезжаешь? – спросил Эль Диабло у вставших горбом досок деревянного пола. Когда-то он был ровным, но после частого использования без покраски напоминал витую лестницу в Страну Чудес, зацарапанную лапками упитанного кролика. - Да, - с никудышным скучным зевком ответила Харлин лысому затылку Сантаны с очередным узором темноты. (Джей, он умирает! – Нет, радость моя, просто лег поспать). – Если цирк повернулся ко мне задом, найду работенку по душе. Швеей-гитаристкой. А ты? - Я остаюсь, - Чато поднял на девушку печальные карие глаза в опушении длинных черных ресниц, издали их было как-то незаметно за татуировкой. – Сам сдался, сам остался. Этот мир не для меня, а ты будь там аккуратней, знаешь, таких, как…, - значительная пауза, - не забывают. – Я желаю тебе удачи, Харлин. Харлин пожала плечиками, оранжевая форма была ей велика и висела мешком. К решению Эль Диабло остаться в тюрьме она подошла более чем спокойно, даже с аналитическим осадком, стадией принятия с точки зрения нежно любимой ей психиатрии. Не хочет человек на волю – его право, но тухнуть тут – врагу не пожелаешь. Сантана выговаривал ей ободряющие слова с тягучим, хриплым акцентом, неповторимым мексиканским, низким, успокаивающим, надежным, и Куинн стало его даже немного жаль… Дар был для Эль Диабло проклятием, но, черт подери, в своем истинном облике он был удивителен! - Его больше нет, - жестко вымолвила она, облизнув некрашеные губы, - мой кошмар кончился. Поэтому, - серьезный голос Харли сменился на звонкий, девчоночий, - время праздновать свободу, пить самбуку, ломать каблуки. Ты как хочешь, а я надену сегодня свое лучшее платье и буду танцевать, пока не подохну. Адьес, или как там у вас принято! Собственно, ее больше ничего тут не держало. На дорожку посидели, за жизнь поговорили, - наверняка их скоро соберут опять, драть хребты очередному мировому злу, так что можно долго не прощаться. Эль Диабло славный чувак, не зря Рик выделяет его из всех, если научится варежки вязать, цены ему в тюремных стенах не будет. Про эту тюрьму она будет рассказывать собутыльникам во тьме ночного клуба, шарика в зеркалах и туц-туц-туц с подмостка диджея. Дескать, в серое здание за тремя стенами заходят стада диких, хвостатых отморозков, а выходят вполне приличные люди, взгляните же на меня! Клянусь, что внутри вы найдете еще более приличных людей, вот, например, этот серьезный дядька в штопаной майке – поклонник Кастанеды, зуб золотой даю. Чей зуб? Вон того бомжа с лишним оволосением на харе… - Харли, подожди, - она успела доволочь чемодан до двери, когда Сантана поднялся с аккуратно заправленного шерстяного одеяла в клетку. – У меня для тебя подарок. - Розовый единорог? Если спер у Диггера – я его не возьму, говорят, он с ним… Свободную от чемодана ладонь Куинн Чато поймал в воздухе и неожиданно взял в свои горячие шершавые руки (Господибоже, спалит и не заметит). Положил поперек линии жизни небольшую простенькую зажигалку, которую прятал в кулаке, когда зашел, собственно, и не расставался с ней в течение всей своей неказистой жизни наперекосяк. Если бы Харли знала ее историю, она, верно, еще не одну ночь прятала в плоскую подушку соленую водичку с глаз, а потом врала Флэгу, что упилась кофе, из-за этого страдаючи бессонницей. Как бы то ни было, Чато сжал ее руку так крепко, закрывая в ее ладошке свой подарок, что тонкие косточки едва не затрещали. Внимательно посмотрел девушке в покрасневшие после ночи глаза и склонил лысую татуированную голову, как бы утверждая свое решение. Впрочем, тогда ей было все равно, Куинн пританцовывала на месте, мысленно била себя наотмашь по щекам, мечтая от незваного гостя быстрее отвязаться. Из двери тянуло ароматом воли и отсутствием шокеров в руках охраны. - Вот спасибо! Теперь я точно закурю с такой то штукой, - наигранно-весело сказала она, протискиваясь боком в дверь. – Не знаю, что тебе нравится, но вот. Возьми это в знак заботы и любви. Если придется проломить кому-то череп, вспомни мое имя. Покопавшись в сундучке-чемоданчике с хлипкой застежкой, Харлин выудила из него свою любимую деревянную биту, последний подарок Джокера, последнее напоминание, которое у нее от него осталось; остальное она раздарила на прогулке или выкинула в хлам, вместе с очередной тупой книгой о любви: ошейник, браслеты, баснословно дорогую цепочку с бриллиантами чистой воды и качества, старый костюм, черно-красный, как произведение Стендаля, платьишки в ромбик. Сунув биту в руки опешившему Чато, олицетворявшему всем своим видом неведомую, почти книжную скорбь побережья, Харлин отсалютовала мужчине обеими руками сразу, изобразив губами напоследок звук поцелуя. Дважды. Получилось забавно. Хлопнули железные тюремные ворота, отрезая Харлин Квинзель от ее преступного, ужасного, больного и горького прошлого. Начиналась новая, интересная жизнь, в которой она могла стать кем угодно, но только не рабыней. ___________________________________________________ *Джостра - рыцарский поединок на мечах или копьях.