Pobre Diabla

Она носилась по светлому, выскобленному добела дому, как дикарка, получившая в подарок стеклянные бусы. Топотала пятками в деревянный пол и сшибала макушкой перья на ловцах снов, пролетая под ними, как выпущенная из далекой галактики блондинистая комета. Соколиное богатство сначала рывком летело за ней, привлеченное раскидистой рубашонкой, джинсовыми шортами и татуировками, а потом, кружась, возвращалось на место, дескать, много чести ей, цепляться в волосы для привлечения внимания, - сама подойдет, когда нужно будет. Под зюйд-вестом колыхались выстиранные и выглаженные занавески в мелкий цветочек, на кухне царил армейский порядок в виде чисто вымытой столешницы, ровных рядов домашней еды на полках холодильника и трогательной баночки меда, под великоватой ей бумажной завязки со шпагатом. Харлин уже хотела пустить над баночкой слезу – точно такие закрывала ее цирковая подруга Ева – но в этом доме было еще столько всего интересного! В ванной, в которую девушка сунула свой нос, скорее для собственного успокоения, нежели из любопытства, торчала среди белого плена одна единственная полочка перед зеркалом, и в пандан ей два крючка с махровыми полотенцами. Зубная паста, щетка, крем для бритья, станок, дезодорант. Все. А она-то подумала, что щетину он палит на месте небольшим пожаром. Тот факт, что Эль Диабло живой человек, которому тоже надо чистить зубки и пшикать подмышки поверг ее в благоговейный ужас. Ладно Куинн, обычная девчушка, которую окунули в какой-то коктейль сомнительного свойства, но он, божество, всесильное и беспощадное, просто не мог брить щетину утром перед зеркалом, наводя марафет. В ее голове подобное не укладывалось, информация в мозгах билась о борта под крепким ветром матери-Мексики. Отвиснув от ванной, она проскакала через весь дом в приподнятом настроении, почти не глядя по сторонам, что сыграло с ней злую шутку. Выбегая в подстриженный двор с цветущими кустами, Харлин непрофессионально запнулась о порог двери и растянулась на крыльце, больно приложившись коленками. - Осторожно! – меланхолично крикнул ей вслед Сантана на звук загремевших костей, словно одичалые женщины каждый день валяются у него на крыльце целыми толпами. - Там ступенька. - Спасибо, капитан очевидность, - буркнула Харли, поднимаясь с чистых досок, отполированных так гладко, что заноза не вскочит. – Я уже набила на лбу шишку без твоих полезных советов, как это лучше сделать. На перилах уютного деревянного крылечка обнаружился огромный толстый котяра с совершенно бандитской желтоглазой мордой. У котяры были длинные мягкие лапы, роскошный хвост, достойный опахала Клеопатры и мраморно-черный окрас богатой пушистой шкуры, он смотрел на Харлин с выжидающе-хитрым выражением растопорщенных наглых усов и толстых щек. Если бы столь живописная животина умела говорить, он наверняка бы спросил ее густым, красивым басом, приглаживая кисти на ушах: «Ну-с, кто это к нам пожаловал?!», возможно, даже взял трубочку с табаком и уселся в кресло-качалку, ныне пустующее. Но он стоически молчал, рассматривая гостью лениво, как бы без интереса, потом встал на перилах, потягиваясь гибким тельцем и зевнул, вывалив загнутой стружкой розовый язык. - Чико, - распластавшись в воздухе темной стрелой, котяра спрыгнул с перил вниз, к Эль Диабло, ткнулся ему в колени мордой и протяжно сказал «ыыы» точно тем самым голосом, который Харли ему приписала. – Нагулялся, разбойничья рожа? - Мауау, - ответил радостный Чико, оставляя на черных штанах Сантаны свою длинную шерсть, извивался, ходил на цыпочках, вставал на задние лапы, затачивая когти о литые бедра Чато, словом, так яростно показывал свое подтверждение любви, что Харли почувствовала себя в этой компашке лишней. – Мрр? - Пойдем ужинать, - приглашение адресовалось обоим, Харли и Чико, кот среагировал быстрее, чем тупящая не в меру циркачка, виражом, красивой глиссадой вбегая в дом, гордо воздев хвост, как капитан бригантины ставит на рею пиратский флаг с Джолли Роджером. Перехватив Куинн у порога, Чато бережно взял ее подбородок в свои горячие пальцы и повернул лицо к закатному свету, рассматривая красное пятно на лбу от столкновения мореной сосны и черепа шустрой девицы. Он, конечно же, жил один, зубная щетка тому подтверждение. Компанию составлял холеный породистый Чико и мечта возродить красные деревья в городе… У этого чуда в горящих перьях губы были невозможной, непередаваемой анатомической формы, будто всегда были сложены для поцелуя, даже на вид мягкие и нежные; Харли ощутила, что плавится и затекает в щели между половицами, как воск на солнце, насколько ее взволновало это сдержанное ласковое прикосновение. Диггер, если в твой дырявый котелок не вошел по шляпку фюзеляжный дюбель, как хочется уповать, чтобы твои небрежные слова оказались правдой. Два года бок о бок шалая Квинзель провела рядом с мужчиной своей мечты, но чтобы увидеть его надо было проскакать полстраны и как следует приложиться без того больной головой. Рядом с ним вся жизнь показалась просто кошмарным сном – Харли Куинн бесцельно проблуждала ее во мраке, чтобы, наконец, выйти на свет. - До свадьбы заживет, - вынес диагноз Сантана, тихо огладив ее воздетое вверх личико теплым и грустным взглядом. Нехотя отпустил, словно извиняясь за проявление неких чувств по отношению к даме. – Я могу дать льда, приложишь. Положи лед на сердце Харли Куинн, чтобы она не бросилась целовать цифру «тринадцать» на твоей смуглой шее, огонечек!

***

«- Ты этого хочешь, да? Скажи, что хочешь…, - тихий голос бритвой врезается в мозг и над ледяной кушеткой восходит уродливый овал ненавистного лица с ядовито-зелеными волосами. Скажешь «нет» пристрелит, как бешеную собаку, скажешь «да» - эта показуха, этот пафос, каприз, бешенство, выльются на голову психиатра Квинзель, как вонючий деготь и белые перья. Джокер крутил в руках две металлические клеммы с опасным зарядом электричества, и одно слово Харлин пустит их в ход, на вспотевшие, с голубыми жилками, девичьи виски, чтобы потерять сознание прежде, чем это гуманное обезболивающее подействует. Один и тот же кошмар крутился в памяти, как заговоренный. Надо было попросить Чародейку, чтобы вытащила этот сплошной кусок боли, эту гадюку из ее мозга, оставляя самое доброе и светлое, что было в Харли до встречи со своим сучьим пациентом. Успокаивающие бланки историй болезни, крики чаек на Готэмском заливе, Брюса Уэйна, блестящего мецената с профилем королевы Елизаветы, который, кстати, активно катил в сторону гениального врача свои Фаберже в жемчугах и алмазах. Сгинет ли когда-нибудь это когтистое, липкое, мерзкое ощущение близкой беды, ощущение смерти, такой явственной, что хочется вытошнить собственную печень от ужаса. Вырваться из круга ада, послать Данте и Виргилия далеко, под надпись «Оставь надежду…», заорать так, чтобы земля сошла со своей оси, чтобы ни одно больше ядовитое воспоминание, ни один дурной сон не просочился через хрупкий хрусталь выстроенного счастья, с таким дымчатым, неграненым отливом, как туманные утра, сто тысяч туманных утр за толстыми прутьями тюремной решетки… Сейчас или никогда, секунда промедления и остатки ее личности сожрет тварь, по недоразумению выпущенная на белый свет из мертвых глубин подсознания… - Не хочу! НЕ ХОЧУ! – она, задыхаясь, вскочила на аэродроме, по недоразумению называвшемся кроватью, который щедро уступил ей хозяин дома, примостившись на диванчике в прихожей. На глазах Харли выступили слезы далекой памятной боли от электрошока, она отерла их дрожащими ото сна пальцами. Мир вокруг плыл озерами еще непролитой влаги, выпускал из предутренней полутьмы очертания неброской стильной мебели в спальне: шкафа, комода, плазмы на однотонной стене. Чато сидел у нее в ногах и смотрел на Куинн, как смотрят на своего простуженного ребенка. Он убрал ладонью завитки волос с ее влажного лба и спросил: - Харли, ты кричишь во сне и мечешься. Кто за тобой гонится? Наверное, с этого стоило начинать у здания аэропорта. Цепляться за его голую шею и исповедоваться так, чтобы сопли ручьем лились. Эль Диабло принял ее в свои ждущие объятия, крепко обхватив вздрагивающее тело сильными руками, почти как тогда, в вертушке, обжигая горячкой своей кожи, и это, как ни странно, приносило успокоение в посткошмарный период ее замедленных видений. Не-надо-блюза из хрипоты дыхания и виолончели трясущихся позвонков. - Ну все, все, - он зарылся носом в ее волосы у шеи, успокаивая, медленно поглаживал по взъерошенному затылку, - все хорошо. Тут тебя никто не обидит, а если обидит, я смету останки засранца в совок и пущу на удобрения. - Это ты сейчас шутканул? - Слабым голосом спросила Харли куда-то в паутину на его плече. В полумраке лицо Чато казалось совсем темным, только выделялись негативом на туманном фоне окна ресницы длиной в дюйм. – Если так, то в джунглях помер Хищник, объевшись несвежей коры. Давай, еще анекдота затрави, порадуй девочку… Ей показалось, или Эль Диабло хмыкнул куда-то в пустоту за ее ухом, изображая безудержное веселье. В его объятиях было тепло, восхитительно безопасно, он потихоньку укачивал ее, как усмиряют боль в ушибленной руке, приглаживал светлые локоны, прижимаясь щекой к ее щеке и Харлин почувствовала, что таблетка сентиментальности снова дает сбой, нашептывая о том, как славно было бы сейчас отстранить его от себя и поцеловать. Без укусов, плясок с бубном, языка в глотке и угрожающих прелюдий, просто прикоснуться к нему со стойким ощущением правильности происходящего, замирая от нежности. Чато разомкнул кольцо объятий, поднимаясь с одеяла, и под ночную сорочку Харли хлынул свежий воздух из окна, неожиданно, как бы раскаленное резко окунуть в ледяное. - Ты куда?! – испуганно пролепетала она, соскакивая следом. - Только за кофе и коньяком на кухню, - клетчатые пижамные штаны ему здорово шли, при отсутствии на офигенном теле всего остального: не клубок мышц, но в ладности не уступит любому другому качку. – Залезь под одеяло, простудишься. Ночи у нас холодные. - Ты же меня согреешь, - иногда Харли казалось, что ее дергают за язык маленькие злые бесы в неурочный час. Зачем торопить события, если пока что все предельно ясно за них, но ей же на месте не сидится, дуре полосатой. - Посмотрим на твое поведение, - ответил Чато из-за двери, аккомпанементом его словам стало ворчание электрического чайника и звон чашек. Звуки, которые Харли не слышала тысячу лет, но которые возвращали ее в те благостные времена, когда война в ее голове еще не началась. Будто бы опять все вокруг стало на одну минуту нормальным.