По тернистым путям

      Механически поправив волосы, Лиза взяла ключи и вышла за дверь. Карман, ставший частью жизни. Неосмысленный поворот ключа в замочной скважине. Неосмысленный…       Так, пожалуй, можно было охарактеризовать последний её год. Без смысла. Без толка. Ровно год после грандиозного обмана и тяжёлого разрыва с Максом. Год на съёмной квартире. Год непрекращающейся обречённой борьбы.       Уж чего она только не делала… Искала компромат на Веру и Вику – всё чисто, никаких следов. Пыталась подкинуть Максу совместные фотки или пару-тройку доказательств их прошлого через общих знакомых – и те по итогу только разводили руками. То ли убедить не получалось, то ли до Морозова-то дойти не смогли.       Факты не сходились. В голове сущая путаница. Периодами подкрадывалось ощущение, что, может, это она память где-то потеряла, может, ей это всё чудится, может, она в какой-то ложный вымышленный мир попала… Но разум побеждает секундное помутнение, и воспоминания и незабытые чувства снова бьют по болевой точке.       Однако если раньше это заставляло её увереннее взяться за дело, теперь не давало ничего, кроме обречённости. Соколова чувствовала, что теряет последнее… Теряет надежду на возвращение любимого, веру в собственную правоту и победу. Борьба превратилась в бессмысленную до зияющей пустоты трату времени.       Простить? Отпустить? Оставить как есть? Надо бы… Да проклятая память и обида всё корябают изнутри.       Живя на автопилоте, Лиза вышла из подъезда и, занятая только одним, направилась к машине. Но на этот раз возле было припарковано другое знакомое авто, рядом с которым с лёгкой ожидающей улыбкой стоял Лёша. В отличие от прежней жизнерадостной и активной, несмотря на все невзгоды, Лизы, она смогла лишь принять приветливое выражение лица и удивлённый взгляд. – Ты вчера забыла, – протянул он ей скетч-бук с эскизами. – Точно… Вот ведь склерозница, – покачала головой Соколова. – Опасно мне что-то в гостях доставать.       Она потянулась было за находкой, но тот поднял её выше над головой. – Лёш! – сдвинула она брови в непонимании. – А обнять? – притворно обиженно развёл он руки и прижал к себе, раскачивая из стороны в сторону. – Лёш, я на работу опоздаю, – слабо усмехнулась Лиза, осознавая, что объятия затянулись.       Бармен, наконец, отпустил её от себя и отдал блокнот, но руки на плечах всё же оставил. – Нельзя являться на работу в таком убитом настроении. – смотря в глаза, объявил он и показательно растянул улыбку на лице. – И как наша первая встреча могла вылиться в то, что происходит сейчас… – иронично рассмеялась Соколова, вспоминая, как хамила ему в баре.       Сев-таки в машину, девушка не сразу тронулась с места. Несмотря на ограниченное время, она пролистала блокнот. Опять же по привычке, без задней мысли. Но что-то на последней странице привлекло её внимание и заставило шире улыбнуться.       Корявый, достаточно карикатурный рисунок занимал самый последний разворот. Два человечка, держащиеся за руки, с подписью в стиле детских рисунков: «Лиза», «Лёша». А в стороне ещё одна строчка: «И Дашка всегда рядом». И множество смайликов-эмоджи вокруг.       Настроения ей этот момент, действительно, прибавил. И правда, улыбка вновь приобрела искренний окрас. Вот только надолго ли…

***

      Потерять что-то и в утренней спешке искать до нервной дрожи в пальцах – кому не знакомо? Так, в попытках найти запропастившийся куда-то договор Максим забрёл уже даже в комнату, в которую давным-давно не заходил. Нет, не заброшенную, конечно. В ней, как и в остальных помещениях, регулярно делали уборку горничные. Но сам он туда дверь не открывал уже лет пять точно.       Впрочем, таких комнат в особняке было предостаточно. Эта лишь оказалась ближе всех.       И что он ожидал там найти? Договор, что держал в руках всего пару недель назад? Неужто домработница переложила…       Не находя мотива этому поступку, он всё же прошёл и осмотрел столы, полки, подоконник.       Чувства не просто не возвращались к нему. Их практическое отсутствие притупляло остальное: мотивацию, эмоции. Он уже откровенно устал изображать улыбку, не ощущая внутри огонька радости. Устал говорить о сострадании, зная, что в данной ситуации это необходимо, но, на деле, не ощущая ровным счётом ничего.       Он стал грубым и даже жестоким, как высказывались некоторые знакомые. Они всё говорили и говорили, словно отчитывая его. А ему… ему было всё равно. Ему до безумия хотелось прочувствовать вину за совершаемое, стыд за свою чёрствость. Но ничего не происходило. Совсем ничего… Ни любовь не грела его душу, не подогревала воспоминания. Ни сожаление не пробирало его, например, при сорвавшейся сделке. Даже элементарные мгновения радости, и те обходили его стороной. В его арсенале оставалась лишь агрессия.       И только разум подсказывал, как вести себя в той или иной ситуации, какую эмоцию изобразить.       Но Максим всё же страдал. Страдал, будто от скрежета мела по доске, от того, что не может вспомнить ни единого мгновения. Ему казалось, что вместе с воспоминаниями могла вернуться и способность ощущать теперь недоступный ему спектр эмоций.       Как вдруг, осмотревшись, Морозов почувствовал какой-то трепет внутри, будто что-то кололось или отдавало судорогой. Почувствовал физически, но толчок явно был эмоциональный. Он это осознавал.       Что-то дёрнуло его подойти к окну и посмотреть вниз. Но, приблизившись, он тут же с замершим сердцем отшатнулся. Точно скример в фильме ужасов на него глянуло лицо и тут же исчезло.       Чертыхнувшись и приняв то за галлюцинацию, Максим выдохнул и кратковременно зажмурился. Да вот только лицо отдельными фрагментами отпечаталось в памяти, словно заполняя пустоты. Светлые волосы. Широкие глаза. Выраженные скулы… «Что надо не вспоминаю, зато что не надо, пожалуйста, запомни», – ругнулся он себе под нос и отошёл к столу, понимая, что договор, видимо, придётся заново перепечатывать и подписывать.       И что в ощущении внутренней суеты заставило его открыть ящик?..       Оттуда выпал какой-то помятый лист. А на листе этом красивым почерком выведены какие-то странные строчки:

Меж нами завядшая роза Совершенно одна. На земле столе, Иссохшей артерией листья теряя, Как капли о кафель жалких минут. В небо холодное смотришь упрямо, Ищешь то рай, то приют. Но те же иссохшие листья По-прежнему душу жгут

И после другим, не очень-то аккуратным приписано: «Лиза продакшен и Макс помогашен. Пы.сы. Поэтесса поэтессой, а гонораром я Лизку поделиться заставлю».       Уже на середине прочтения в глазах замелькали какие-то точки, не предвещающие чего-то хорошего. И вот голову в районе висков сдавливает нечто, принуждая согнуться в три погибели. А перед глазами совершенно другая картинка.       Звонкий смех раздаётся совсем близко. В глаза летят наэлектризованные от трения об одежду светлые волосы. А руки уже держат кого-то за талию. Мир вокруг кружится. То ли галлюцинации это, то ли воспоминания… То ли он специально кружится, держа её, кажущееся невесомым, тело.       Смех становится отчётливей, и Максим, наконец, понимает, кому он принадлежит. Он разворачивает её к себе, будто бы и сам, а будто бы и наблюдая со стороны, не в силах изменить заложенные в программе действия. – Макс, ну перестань! – сквозь хохот протянула девушка в ответ на его поцелуи, скользящие по шее, ключицам… – Это ещё почему? – игриво, не выпуская из рук, наступал он на неё всё ближе и ближе.       Не отрывая от него голубых глаз, полных замысловатого азарта, она по чуть-чуть отступала назад, прекрасно зная, что он не остановится. Отступала до тех пор, пока не наткнулась на диван и не повалилась на него со слабым возгласом испуга.       Лиза зажмурилась, приготовившись к удару. А когда открыла глаза, вновь встретилась с его взором и довольной улыбкой. Он упал вместе с ней. Но удар был необычайно мягким. Может, от того, что на диван, а может, от того, что ему удалось его смягчить…       Как вдруг Соколова нахмурилась и достала из-под плеча помятый от их приземления листок. – Ты испортил наш шедевр! – притворно обиженно воскликнула она, кое-как сдерживая смех. – Вот блин… А я уже хотел за Пушкина нашего времени сойти. – иронично сокрушённо посмотрев на него, рассмеялся Морозов и откинул продукт их баловства на пол, припадая к таким манящим губам.       Вдруг что-то выдёргивает его оттуда и возвращает в реальность. – Макс! Макс, ты меня слышишь?! – тормошила его Вика. – Да… – потрясённо посмотрел он на неё и понял, что сидит на полу, сложившись чуть ли не колачиком. – Боже мой, Макс… Как ты меня напугал! – выдохнула Назарова, взяв его за руку и потянув наверх, якобы помогая встать.       Его рубашка, будучи единственным предметом одежды на ней, небрежно застёгнута. Волосы по-прежнему в идеальной, только что сделанной укладке. Поправив завёрнутые рукава, Виктория настороженно посмотрела на изменившегося в лице спутника. – Что такое? – Кажется, я кое-что вспомнил… – Да? – уверенная в том, что ложные воспоминания стали, наконец, укореняться в его сознании, с интересом спросила она. – И что было в этих воспоминаниях? – Не ты, – нехотя буркнул Максим и встретился с её сменившимся не то удивлением, не то испугом взглядом. – Это может звучать странно… Но там была Лиза. Мы вели себя, как пара, я целовал её. Мы даже недо-стих написали.       Он сунул ей найденный лист и стал внимательно следить за её реакцией. Вика лишь хмыкнула, всем видом пытаясь не показать нервозности. Она небрежно отложила лист на прежнее место и обратилась к нему с первым объяснением, что пришло ей в голову. – Ничего странного, – как можно снисходительнее, стараясь не дёргать в волнении за рукав, начала она. – У нас с тобой когда-то был план, как проучить эту выскочку. Я якобы отдала тебя ей, и вы встречались где-то неделю или чуть больше. А потом, в самый интересный момент, ты показательно бросил её и вернулся ко мне. – Видимо, не помогло. – Ну, помогло или нет – вопрос спорный, в последнее время она вроде угомонилась. А то, что ты вспомнил, наверное, произошло именно тогда.       Макс будто завис. Да. Объяснение было более чем логичным. Но что-то заставило его впасть в ступор. – Наверное… – эхом отозвался он.       Глянув на часы, Морозов окончательно вернулся к реальности. Времени, как всегда, в обрез, а с учётом утерянного договора и того меньше. Наскоро поцеловав Вику, он побежал к машине.       В голове заело проклятое слово наверное... А внутри вдруг что-то закололось. И это что-то уже было не тем, что буквально час назад. Чем-то оно отличалось. И не поймёшь: прогресс ли это…

***

      Запарковать автомобиль. Заглушить мотор и выйти на улицу. Поставить на сигнализацию и двинуться в сторону входа одной из высоток «Москва-сити». Всё это опять же делалось на автомате, неосмысленно…       Лиза захлопнула дверцу и подняла голову, неизвестно зачем осматривая высокое стеклянное здание, возрождая воспоминания. – Так получилось, пап. Просто так получилось, – прижимаясь к нему, только бы не смотреть глаза в глаза, только бы не выдать себя, проговорила она осипшим голосом. – Люди иногда расстаются. – Но вы больше десяти лет вместе были… И как так Вика к нему резко переехала… – совершенно не понимая, как такое могло произойти, гладил её по волосам отец, даже не представляя, что творится у неё внутри. – Это слишком сложно, пап. – Лиза не желала вдаваться в подробности.       Нет, конечно, ей до мстительного негодования хотелось высказать ему всё: рассказать про все гадости, что подстроили ей Вера и её дочь за эти годы, раскрыть их аферу, в конце концов, попросить помощи у самого близкого человека.       Но что это даст? Он всё равно ей не поверит. Им до сих пор управляет слепая любовь. Да и вряд ли когда-то отпустит. – Зайка, – поняв, что она не хочет распространяться на эту тему, Володя чуть отстранил её от себя и, назвав детским прозвищем, попытался поднять другую тему, – может, ты хотя бы домой вернёшься? – Нет, мне сейчас проще быть подальше от него. – выдавила из себя Соколова, изо всех сил стараясь не ляпнуть лишнего. – Мне уже хочется набить его сверхпрекрасное лицо! – сжав челюсти от злости, выдохнул он. – Не надо, он сам запутался, – плотнее прижалась к нему Лиза. – Просто иногда не хочется видеть человека какое-то время. – Ну, давай я тебе хотя бы квартиру сниму. – Было бы неплохо, – едва усмехнулась она, а затем добавила: – Но пора бы уже самой свои проблемы решать. – Ты давно уже сама их решаешь, зайка. – покачал головой Володя, и не подозревая, какие проблемы она решает сама.       Лиза зажмурилась в попытках не расплакаться снова и вышла из лифта. Ей определённо нужна была перезагрузка. А потому, завернув в сторону уборных, она тут же остановилась возле одной из раковин. Но успела она только глянуть на себя в зеркало, отмечая необходимость замаскировать под слоем помады сухие, потрескавшиеся губы. Как её вниманием завладел знакомый голос, доносящийся из одной из кабинок. – Я не поняла, что значит, у тебя нет материала? Я за что тебе плачу каждый месяц?!       Яростный тон мачехи ввёл Лизу в крайнее любопытство. То ли внутренний голос, то ли предчувствие заставило тут же включить на мобильном диктофон.       Сняв туфли, дабы не стучать каблуками, она быстро, как можно бесшумнее шмыгнула в соседнюю кабинку. И, не без брезгливости, но с осознанием необходимости сев на крышку унитаза, приподняла ноги, чтобы не вызвать подозрения. – Да! – прикрикнула женщина на невидимого собеседника и после непродолжительной паузы более спокойно, но не менее стервозно продолжила: – У нас не осталось ампул. Я жду их в самое ближайшее время. За что я тебе плачу, в конце концов?       И снова пауза. Долгая. Мучительная… Но ещё мучительнее было гадать: что это значит, пригодится ли ей это в утратившей для неё всякий смысл борьбе за по сей день любимого человека? – Чего именно тебе не хватает? Налоксона? – не сменяя тона, проговорила она. – Неужели так сложно позаботиться о наличии всех компонентов!       Лиза буквально видела, как та закатила глаза. За столько лет она успела выучить все реакции этой женщины.       Сидеть тихо было всё сложнее. Брюки скользили по поверхности. Дышать беззвучно от волнения тоже непросто. – Так достань это разрешение. Живо! У нас не так много времени, – Соколовой казалось, что всё, разговор окончен. Но тут она ошиблась. Стоило ей остановить запись, как вдогонку полетела ещё одна, вероятно, ключевая фраза: – Нельзя позволить ему вспомнить.       В тот самый момент Лизу будто в живот ударили. Дыхание прервалось. Тупая боль охватила тело. Конечности онемели от потрясения. И перепутанные эмоции разнеслись мурашками по коже.       Вот оно – то, что она искала весь этот год. Доказательство. Но что толку, если у неё записан сомнительный разговор, а самого признания, по сути, и нет вовсе…       Истерика подступала к горлу сильнее прежнего. Но сейчас явно не подходящее для этого время. Поэтому, приложив ладонь ко рту, сильно сжав челюсти и зажмурив глаза, Соколова попыталась подавить её.       Послышался стук каблуков о кафель и хлопок двери. Значит, можно выходить.       Но готова ли она выйти сейчас? В таком состоянии…       Сказав себе, что это необходимо и стерев влагу с щёк, Лиза вновь вспомнила одиннадцатый класс. Проклятое дежавю. Тоже туалетные кабинки. Тоже слёзы и истерики. Тоже нестабильное эмоциональное состояние. Тоже попытки скрыться, ограниченные необходимостью двигаться дальше.

***

      Завязав шнурки на кроссовках, Вика встала с пуфика и подошла к зеркалу. Закрепила тёмные волосы. Поправила спортивный топ. Какое же всё-таки преимущество – иметь в доме что-то вроде тренажёрного зала. Не надо ни ездить никуда, ни абонемент приобретать, ни время высчитывать.       Подойдя к беговой дорожке, Назарова подключила к ней наушники, выбрала трек и скорость.       Раньше она не могла не довольствоваться своему отражению в зеркале или мыслям о том, что это всё теперь её. Но сегодня что-то дало сбой. С одной стороны, ничего не изменилось: Макс всё также с ней, тому воспоминанию она отлична нашла объяснение, использовав то, что сами они против неё использовали… Но что-то словно кусало её изнутри. Сегодняшняя отмазка, может, и сработала. А кто знает, что будет в следующий раз…       Да, мать должна скоро достать препарат. Вот только что делать, если память вернётся к нему до этого?       Уж терять всё, что у неё есть сейчас, Вика точно не намерена. Хоть убейте, от шикарной жизни она не откажется. Огромный доход, соответствующий ему дом, возможность не работать и посвящать время исключительно себе… «Никогда не пойму эту Соколову. Как можно по собственной воле работать, если парень способен и готов тебя содержать? Да ещё и на отца. Хорошо попроси – и он сам тебе нужную сумму отстегнёт», – говорила она себе, действительно, не понимая многих поступков сводной сестры.       Она увеличила темп. Бег всегда успокаивал, освобождал разум от лишнего груза.       Только не в этот раз… Сегодня мысли, наоборот, ещё хуже путались в клубок, привлекая всё новые и новые. А за ними воспоминания…       Вика глянула в сторону.       Вон там они вместе качали пресс. Он держал ей ноги и на каждом подъёме на лету целовал. И ей хотелось дотягиваться до этого поцелуя вновь и вновь, хотя на губах всё ещё оставался привкус его прикосновений.       А на заднем дворе, что виден из окна прямо перед ней, они сидели с заката до самой ночи в обнимку прямо на траве. Кофе медленно убывал из стаканчиков. А небо гипнотизировало всё сильней. Он молчал. Неустанно пытался вспомнить хоть что-то. А она всё говорила и говорила, почти без умолку. Выдумывала воспоминания и упорно старалась вложить их ему в голову.       Он верил. Конечно, верил! Как же можно не верить любимой… Верил. Да картинки в памяти не складывались.       Что-то горячее скатилось по щеке, словно желая разъесть кожу. Что это? Слёзы? С каких пор она плачет из-за моментов с человеком, который изначально был всего лишь её путёвкой к лучшей жизни, которого она добивалась только ради того, чтобы жить богато и беспечно…       Она смахнула порыв сентиментальности. Но следом его заменили ещё несколько, будто и не убавилось влаги на щеках, а ещё и прибавилось.       Что за чушь! Не могла же она влюбиться в него по-настоящему? Не могла! Или могла?..       Несмотря на только что остановленный бег и закрытое окно, по телу пробежал холодок. Неприятный. Даже мерзкий.       Вика прикусила губу.       Неужели наставления матери о том, что любить по-настоящему нельзя и главное всегда достаток, пролетели мимо неё? А то, что же это тогда, не реальные ли чувства…       Внутри что-то усердно билось, кололось, сопротивлялось.       И когда он перестал быть для неё лишь красавчиком по соседству и мешком с деньгами?

***

– Нет, мне необходимо, чтобы разногласие с Никитиным было решено сегодня же, – беспрекословным тоном говорил Максим в трубку.       Он остановился посреди двора, запустив руку в карман брюк и вспоминая, где оставил автомобиль. Собеседник тем временем упорно доказывал невозможность преодолеть конфликт с поставщиком. – Меня не волнует, как ты это сделаешь. Если Никитин не поставит товар вовремя, отчитываться перед заказчиком и выплачивать неустойки придётся тебе. – безапелляционно заключил Морозов.       Завершив разговор и просмотрев другой рабочий диалог, он оглянулся, чтобы сориентироваться на местности. Отсутствие парковок в нужных местах вынуждало оставлять машину неподалёку, в закоулках или на соседних платных стоянках.       Определившись с направлением, Макс уже поправил часы на запястье и хотел пойти туда, как вдруг что-то жёстко ударяет его по затылку.       Пошатнувшись, он посмотрел на отскочивший и приземлившийся рядом баскетбольный мяч.       Дети кричали сзади что-то вроде: «Дядя, простите!». Но он этого почти не слышал. Он буквально не мог оторвать взгляда от катящегося вдаль, словно бы тот гипнотизировал его. В ушах раздался агрессивный звук свистка и азартные крики подростков с акустикой как в спортивном зале. В глазах вновь заплясали вспышки. И вот он… …Он сам! Бежит с мячом, подаёт кому-то из одноклассников, тот кидает в кольцо, парень из другой команды хватает отскочивший от щита мяч, и теперь уже он бежит с ним, путая противников, виртуозно обводя траекторию вокруг ног…       Все бегут. Кричат. Нападают. Отбирают. Кидают. И бегут…       Максим бросает, но уже не тяжёлый мяч, а взгляд на стоящую на защите Лизу. Всего долю секунды занимает ответить ему тем же и скрепить то обоюдной улыбкой. И именно в эту долю секунды мяч будто снаряд прилетает ей в плечо, инертно относя её на несколько метров, вынуждая удариться о дверь.       Раздаётся свисток, оповещающий о конце игры. И вот он уже бежит к ней.       Немного опомнившись, она отшатнулась обратно от двери и впечаталась в подоспевшего Макса. – Ты как? – полуобнимая её, воскликнул он. – Да ничего, всё нормально, – усмехнувшись, Лиза потёрла плечо и снова посмотрела ему в глаза, и он тоже смог улыбнуться в ответ, всё же прижимая её к себе.       Он мимолётно глянул в сторону и увидел проходящую мимо Вику, одарившую их подозрительно злым и одновременно довольным взглядом. – Вы в порядке? – услышал он голос извне и в потрясении вернулся в реальность. – А? – только и смог выдавить из себя сиплым голосом Максим, а затем увидел столпившихся вокруг него парней лет двенадцати. – Мы вас не убили? – обеспокоенно спросил один из них.       Максим осмотрел руки, в которых каким-то образом появился тот самый баскетбольный мяч, и усмехнулся: – Ну, насколько я вижу, нет. – Просто вы так долго стояли и не двигались… – Всё нормально, – потрепав его по голове, он вернул мяч и пошёл в сторону машины.       Что это было? Очередное воспоминание? Тогда почему Лиза и Вика вдруг поменялись местами…       Опять тот период, когда они хотели проучить Соколову? Так, что же он только его вспоминает…       Но главным здесь было совсем не то: его что-то дёрнуло, что-то чувственное… К нему наконец-то вернулся хоть какой-то клочок эмоций. И разве это не ценнее неоднозначных воспоминаний?..

***

      Открывшиеся двери лифта и сигнал, оповещающий о том, что это первый этаж, заставили вернуться из мыслей в реальность.       Лиза зашла в лифт. Нажала кнопку. И вернулась к прерванному.       Весь день её не отпускали мысли о том, как же можно использовать запись разговора и стоит ли её использовать вообще. Раньше работа отвлекала её от посторонних проблем. В этот же раз даже она была бессильна.       Апатия парадоксально совмещалась с рвением к разгадке. Внутри была одновременно суета, заставляющая чуть ли не дёргаться в конвульсиях. И в то же время ощущение совершенной пустоты никуда не пропадало, а только нагнетало сильнее и сильнее.       В голове внезапно выскакивали вопросы. А надо ли ей это? Любит ли она его до сих пор или борьба превратилась в привычку, стала просто пунктиком, который надо выполнить, чтобы поставить долгожданную отметку?       Двери снова отворились, выпуская Соколову на этаж. Но там её ждал сомнительный сюрприз.       Мужской силуэт закрывал проход. Кажется, гость хотел войти, но застрял на пороге. А помехой ему на пути стала Даша. Уверенно перегородив вход в карман, упершись рукой в косяк, Старкова что-то возмущённо высказывала незнакомцу: – Это моя квартира, и я никого сегодня не приглашала! Так что, будь добр, отойди от двери и иди на все угодные стороны и буквы. – А ты прям комендант? – Оборжаться! Стенд-ап премия прям, – она отпихнула его, но то не подействовало, и он лишь пошатнулся.       С каждой секундой любопытство накрывало Соколову всё больше. Вот уже и голос знакомым кажется, и силуэт кого-то напоминает. – Что здесь происходит? – подойдя ближе, скрестив руки на груди, обратила она на себя внимание.       И подруга, и гость синхронно глянули на неё. – Рома? – в изумлении округлила глаза Лиза, а затем с улыбкой и радостной усмешкой повторила, но уже утвердительно: – Ромка!       Назаров широко улыбнулся и развёл руки в стороны, ловя в объятия стремительно приближающуюся сестру. Он легко закружил её под радостный смех, но слыша в нём только отголосок прежнего её смеха. – Подожди, Рома? Тот самый Рома, который в Италии? – дождавшись, когда они отстранятся друг от друга, спросила Даша.       Лиза молча кивнула. Возникало ощущение, что она вот-вот расплачется. И неизвестно, от радости ли… Или, может, от нервного срыва… – Тогда прошу извинять! – бросив свою фирменную фразу, она притворно подняла руки в знак поражения и отошла с прохода.       Рома чуть поклонился, как бы изображая галантность, но не скрывая довольства в глазах. Та же в ответ смогла лишь закатить глаза и покачать головой.

***

– С каких пор ты стала писать картины? – изумлённо глянув на большой холст у стены, бросил он первую фразу после входа в квартиру. – Да, знаешь, много времени освободилось как-то… – чуть замявшись, проговорила Лиза.       Она не знала, в курсе ли он произошедшего, а если да, то какую информацию и как ему преподнесли. Не знала, как начать разговор после стольких лет разлуки. – А я думал, это всё чушь, мол, после расставания девушки начинают то петь, то музыку сочинять, то картины писать. – не очень весело усмехнулся Назаров, отводя взгляд от холста к ней. – Впечатляет…       Он оценочно покачал головой. Расписанный, пусть и не законченный холст, действительно, вызывал у него восхищение. Что, в принципе, можно было сказать обо всех рисунках сестры. – Ром, я не знаю, что тебе там рассказали…       Но он не дал ей договорить, подойдя ближе и приложив ей палец к губам: – Что бы мне ни рассказали, я решу, верить этому или нет, только после разговора с тобой. – смотря ей в глаза, проговорил он.       Лиза кивнула и сделала глубокий вздох. Разговор предстоял долгий, непростой… Но в то же время, кому как не ему она может, наконец, излить душу; кто как не он, знает её и долю основных проблем в её жизни.       Слова лились словно потоком, то сбиваясь, то выравниваясь в течении. Давно превратившийся в мужчину брат то наблюдал за ней, мечущейся из стороны в сторону при рассказе, на расстоянии, то прижимал к себе в попытках успокоить. То он негодовал до жгучего чувства внутри, то выпадал из действительности, не понимая, явь ли это.       К концу истории Рома уже сидел, запустив пальцы в волосы. Лицо его выражало одну только эмоцию – негодование. – Я совсем запуталась, Ром. Такое ощущение, будто я с ума схожу… – заключила Соколова, сев рядом.       Тогда повисло молчание. Минуту ли оно длилось, две… Может, всего-то несколько секунд…       Но после, словно ужаленный, Назаров вскочил с места и широкими шагами направился в прихожую. – Ты куда? – растерянно бросилась за ним Лиза. – Кому-то пора основательно промыть мозги! – с решительным видом обувшись, двинулся он к двери. – Подожди! – она попыталась его остановить. – Как ты собираешься это сделать? Это же безумие!       Он обернулся к ней. Заключил лицо в свои ладони. И неизменно проницательно посмотрел в глаза. – Ты мне веришь?       В ответ ему последовал немой кивок. – Я найду способ, Лизкин. А сейчас хотя бы попытаюсь достучаться до него.