Менеджер. За чертою правил

      Вечер понедельника истёк в тягучем, липком ожидании. Вернувшись в общежитие после тренировки, Люси первым делом рухнула на кровать. Мисаки, видя её осунувшееся, бледное лицо, не лезла с расспросами. Она молча заварила ей крепкий ромашковый чай и поставила на тумбочку, создав вокруг подруги кокон тишины и негласной поддержки.       Люси лежала, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове сцену в классе. Улыбка Рина. Его беззвучное «привет». Ярость, которая обожгла её изнутри, была такой сильной, что после неё осталась лишь звенящая, холодная пустота. Она не сомневалась ни на секунду. Это был он. Её отец. Его изощрённая, жестокая месть за её бунт. Он не просто нарушил их хрупкое перемирие. Он растоптал его, посмеявшись над её наивной верой в то, что она может иметь право голоса.       Собрав остатки воли в кулак, она села и набрала его номер.       Гудки тянулись вечностью. Наконец, он ответил. Его голос был спокойным, деловым, словно она была одним из его подчиненных, позвонившим с отчётом.       — Да, Люсьена.       Она не стала кричать. Не стала плакать. Ярость внутри неё превратилась в лёд, и её голос был таким же.       — Ты обещал, — сказала она. Никаких предисловий. Никаких приветствий. — Ты дал слово маме. Ты солгал нам обеим.       На том конце провода на несколько секунд повисла тишина. Тишина, в которой не было ни гнева, ни раздражения. Лишь чистое, неподдельное недоумение.       — О чём ты говоришь?       — О Рине Исикаве, — отчеканила она. — В моём классе. Твой ход, отец? Твоё «я же предупреждал»?       Снова тишина. Но на этот раз она была другой. Напряжённой. Люси услышала, как он тяжело вздохнул.       — Погоди. Исикава? В Ракузан? В твоём классе?       В его голосе не было и тени притворства. Это был шок. Настоящий. Для Люси это было почти страшнее, чем его гнев. Она готовилась к битве с известным, понятным врагом. А столкнулась с чем-то совершенно иным. С неизвестностью.       — Я… я ничего об этом не знаю, — его голос изменился, деловой тон исчез, сменившись серьёзной тревогой. Он понял, что это не подростковая истерика. — Чёрт возьми. Люсьена, я сейчас же всё выясню. Я перезвоню.       Он повесил трубку.       Люси долго сидела с телефоном в руке. Пустота внутри неё никуда не делась. Она просто наполнилась новым, ещё более холодным страхом. Если не он, то кто? Что это за игра? И почему она — её центральная фигура?       Она ждала звонка. Час. Два. Комната погрузилась в темноту, нарушаемую лишь светом экрана её телефона. Мисаки давно уснула. А Люси всё ждала. Прокручивала в голове безумные варианты: это ложь отца? Изощрённая игра, чтобы сбить её с толку? Или правда ещё хуже?       Усталость победила. Она провалилась в тяжёлый, беспокойный сон, так и не дождавшись звонка.       Пробуждение было резким. За окном едва светало, но она уже не могла спать. Первым делом она схватила телефон. Пропущенных не было. Но было одно новое сообщение. Не от отца.       Сейджуро: Надеюсь, сегодня будет продуктивный день.       Простое. Почти деловое. Но в этом коротком предложении, пришедшем в самый тёмный час её утра, было всё. Он думал о ней. Он был там, на её стороне. Это сообщение не решало её проблем. Но оно действовало как спасательный круг, брошенный утопающему. Оно дало ей точку опоры. Напоминание, что она не одна в этой буре.       Именно это позволило ей заставить себя встать с кровати.       Но иллюзия поддержки длилась недолго. Стоило им с Мисаки выйти из общежития, как реальность обрушилась на них со всей своей уродливой силой. Утро вторника встретило их густым, ядовитым шёпотом. Школа гудела, как растревоженный улей. И центром этого гула была она.       Слухи о «романтическом принце из Токио, который перевёлся ради таинственной возлюбленной», за ночь не просто распространились — они мутировали, обросли невероятными подробностями. Теперь у этой истории было имя. Её имя.       Она чувствовала это каждой клеткой кожи. Десятки любопытных, колючих взглядов, которые провожали её по коридору. Завистливый шёпот, который стихал, когда она проходила мимо, и тут же вспыхивал за спиной с новой силой. Девочки, которые раньше её не замечали, теперь смотрели на неё с плохо скрываемой враждебностью. Мальчики — с новым, оценивающим интересом. Это было похоже на то, как если бы на неё навели невидимый прожектор, выжигающий всё личное пространство.       Когда она подошла к своему шкафчику, чтобы сменить обувь, напряжение стало почти физическим. Группа девочек, стоявших неподалёку, демонстративно громко обсуждала «некоторых», которые «строят из себя принцесс». Люси открыла дверцу, и оттуда на пол выпала небрежно сложенная записка. Она даже не стала её поднимать.       — Просто игнорируй, — прошипела Мисаки, пиная бумажку ногой под шкафчик. Её лицо было напряжённым, а в глазах горел гнев. — Это просто завистливые курицы. Они ничего не знают.       В классе было ещё хуже. Едва она села за парту, её окружили несколько одноклассниц, их лица выражали смесь любопытства и подобострастия.       — Хартфилия-сан, это правда? Вы с Исикавой-куном давно встречаетесь? Он такой милый!       — Пожалуйста, не распространяйте слухи, — устало ответила Люси, утыкаясь в учебник. — Я с ним даже не знакома.       — Ой, да ладно тебе скромничать! — не унималась одна из них. — Он же сказал, что приехал ради девушки из нашего класса!       — Оставьте её в покое! — Мисаки, как верный телохранитель, встала между ней и любопытными, сверкая глазами. — Вам что, больше заняться нечем?       В этот момент в класс вошёл Рин. Он прошёл мимо их парты и с той же безупречной, вежливой улыбкой сказал:       — Доброе утро, Хартфилия-сан. Акито-сан.       И пошёл дальше, к своему месту. Этот простой акт вежливости был как подлитое в огонь масло. Он не настаивал. Не пытался заговорить. Он просто был. И эта его спокойная, выверенная вежливость, это его публичное обращение к ней по имени, которое теперь выглядело как подтверждение всех слухов, бесило Люси ещё больше, чем открытая наглость. Он играл свою роль идеально.       Люси с облегчением выдохнула, когда прозвенел звонок. Уроки были спасением. Возможностью спрятаться за формулами и датами от реальности. Но она знала, что это лишь временная передышка. И что настоящий ад начнётся на перемене.       Звонок, объявляющий начало обеденного перерыва, прозвучал для Люси как сигнал к началу пытки. Она медленно собирала учебники со стола, оттягивая неизбежный момент, когда придётся выйти из относительной безопасности класса в гудящие, полные любопытных взглядов коридоры.       — Готова к походу в Колизей? — мрачно спросила Мисаки, закидывая сумку на плечо. — Чувствую себя гладиатором, которого вот-вот выпустят на арену.       Люси лишь слабо улыбнулась. Именно так она себя и чувствовала. Мысль о том, чтобы идти в столовую, садиться за стол и есть под прицелом десятков глаз, заставляла желудок сжиматься в тугой, нервный узел.       Они вышли в коридор, и на них тут же обрушилась волна шума и внимания. Люси инстинктивно втянула голову в плечи, стараясь смотреть только себе под ноги. Впереди уже маячила лестница, ведущая вниз, в самое пекло школьной столовой, и мысль об этом заставляла желудок сжиматься. Но в кармане её пиджака раздалась тихая вибрация.       Она остановилась, её сердце пропустило удар. Дрожащими пальцами она достала телефон. На экране светилось его имя.       Сейджуро: В столовой слишком шумно. Библиотека. Не против сыграть партию?       Люси замерла, перечитывая эти простые, почти деловые слова. В них не было вопросов о её самочувствии. Не было предложений помощи. Но в этот момент ей и не нужно было сочувствие. Шум в коридоре вдруг отступил, словно кто-то выключил звук. Десятки любопытных взглядов потеряли свою остроту. Эти несколько слов на экране были не вопросом и не предложением. Они были выходом. Убежищем, предложенным без лишних сантиментов. И от этого осознания по телу разлилось неожиданное, спасительное тепло.       Она молча показала экран Мисаки. Та пробежала глазами по строчкам, и её напряжённое лицо смягчилось. Она ободряюще, но крепко сжала руку Люси.       — Иди, — прошептала она. — Я всё поняла.       Пока Мисаки это говорила, телефон в руке Люси снова вибрировал. Ещё одно сообщение от него.       Сейджуро: Я взял тебе булочку с дынной корочкой и сок. Чтобы ты не осталась голодной из-за меня.       Этот жест. Этот простой, до смешного практичный и до боли трогательный жест заботы окончательно разрушил её ледяную броню. Он думал не только о её душевном комфорте. Он думал о том, голодна ли она. В этом было столько… человеческого. Столько его, настоящего.       — Иди, — повторила Мисаки уже мягче, видя как наворачиваются слёзы подруги. — Похоже, твой капитан не так уж и похож на злодея из дорамы.       Люси кивнула, не в силах ничего сказать, и, развернувшись, пошла в противоположную от столовой сторону. В сторону тишины.       Двери библиотеки закрылись за ней с мягким, глухим стуком, отсекая весь школьный шум. Здесь царил свой мир. Мир, пахнущий старой бумагой, древесной пылью и покоем. Она прошла между высокими, уходящими под потолок стеллажами, и её шаги были почти неслышны на мягком ковровом покрытии.       Она нашла его сразу. Он сидел за их столиком в самом дальнем, самом уединённом углу, почти скрытом от посторонних глаз. Свет, падавший из высокого окна, очерчивал его профиль, создавая вокруг него почти нереальный, золотистый ореол.       Доска сёги уже была расставлена. Рядом с ней, на полированной поверхности стола, лежала свежая, ещё пахнущая выпечкой булочка и небольшой пакет яблочного сока. Он не читал. Не смотрел в телефон. Он просто сидел и ждал её, перебирая в руках одну из фигур — короля.       Он поднял голову, когда она подошла, и в его взгляде не было ни жалости, ни любопытства. Только спокойное, тихое узнавание. Словно её появление здесь, в этом месте, было самым естественным событием в мире.       Люси села напротив, и впервые за весь этот бесконечный день почувствовала, как напряжение, сковывавшее её плечи, начинает отступать. Она посмотрела на его руки, на то, как он аккуратно поставил фигуру короля на доску, и, набравшись смелости, тихо сказала:       — Спасибо… Сейджуро.       Она мягко произнесла его имя вслух, обращаясь к нему. Оно прозвучало немного неловко, почти шёпотом, но в звенящей тишине библиотеки это было громче любого крика.       Он не ответил. Лишь едва заметно кивнул, и уголки его губ на долю секунды дрогнули, прежде чем снова принять нейтральное выражение. Он подвинул булочку и сок ближе к ней.       «Поешь», — говорил этот жест.       Они начали играть.       Они играли в тишине. Глухой, обволакивающей тишине библиотеки, нарушаемой лишь едва слышным щелчком деревянных фигур о доску. Щёлк. Сдвиг. Пауза. Этот ритм был успокаивающим. Медитативным. Он вытеснял из головы Люси весь утренний шум, все колючие взгляды и ядовитый шёпот.       Она ела свою булочку. Мягкое, сладкое тесто таяло во рту, и это простое физическое удовольствие было невероятно заземляющим. Она отпивала яблочный сок, и его прохладная сладость смывала горький привкус тревоги. Она не была голодной. Но эта еда, принесённая им, была похожа на лекарство.       Их игра была неспешной. Это была не битва. Это был диалог. Его ходы были, как всегда, точными и выверенными, но в них не было агрессии. Он не стремился загнать её в угол. Он словно выстраивал на доске надёжную, крепкую крепость, приглашая её укрыться внутри. Её ходы были интуитивными, осторожными. Она не пыталась атаковать, она отвечала на его построения, создавая своё безопасное пространство рядом с его.       Они не смотрели друг на друга. Их взгляды были прикованы к доске. Но именно поэтому они видели друг друга гораздо яснее, чем если бы смотрели в глаза. Они видели мысли друг друга, воплощённые в движении фигур.       Когда Люси доела последний кусочек булочки и аккуратно отодвинула пустую упаковку, именно он нарушил тишину. Его голос был тихим, ровным, идеально вписывающимся в атмосферу библиотеки.       — Это всего лишь информационный шум.       Он сказал это, не отрывая взгляда от доски, делая очередной ход своей ладьёй. Он не назвал это «слухами». Он дал явлению точное, почти клиническое определение. И в этом было не обесценивание её чувств, а приглашение посмотреть на ситуацию с другой, более отстранённой точки зрения. С его точки зрения.       Люси на мгновение замерла. Её пальцы, зависшие над фигурой слона, дрогнули. Он дал ей пас. И она решила его принять.       — Этот шум сегодня слишком громкий, — тихо ответила она, делая свой ход. — Даже для меня.       Он поднял на неё глаза. В его алых глазах не было жалости. Было лишь спокойное, внимательное ожидание. Он слушал.       И она рассказала. Говорить было на удивление легко. В этом тихом, безопасном коконе, который он для неё создал, слова находились сами собой.       — Я вчера звонила отцу, — начала она. — Я была уверена, что это его рук дело. Но он поклялся, что не имеет к этому никакого отношения. Что он сам в шоке.       Она сделала паузу, передвигая пешку.       — И я… я ему верю. Как бы странно это ни звучало. В его голосе не было лжи. Был гнев и растерянность.       Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде была мольба не о сочувствии, а о понимании.       — Я не знаю, что страшнее, Сейджуро. Мысль, что мой отец — лжец, который растоптал своё слово. Или мысль, что существует кто-то ещё. Кто-то неизвестный, кто дёргает за ниточки и двигает нами, как фигурами. Я чувствую себя в ловушке.       Она произнесла его имя. Легко. Естественно. И это простое слово, сказанное в тишине, окончательно стёрло между ними формальные границы.       Сейджуро долго молчал, обдумывая её слова. Он не спешил с ответом. Затем он сделал свой ход — пожертвовал своей пешкой, чтобы открыть путь для своей ладьи.       — Страх перед неизвестностью — иррационален, но логичен, — наконец произнёс он. Его голос был голосом не утешителя, а равного. Того, кто понимает суть её страха. — Он парализует, потому что не даёт данных для анализа. Не позволяет выстроить защитную стратегию.       Он поднял на неё взгляд, и в нём была та редкая, почти незаметная тень эмпатии, которую она уже научилась угадывать.       — Я испытал это чувство в пятницу вечером. Когда ждал твоего ответа.       Это было откровение. Он показал ей зеркало. Он поставил их чувства на одну доску, признав их равноценными. Он не просто слушал о её боли. Он делился своей.       У Люси перехватило дыхание. Она смотрела на него, и видела не безупречного капитана или гения, а человека. Человека, который тоже умеет бояться.       — Но если твой отец не причастен, — продолжил он, возвращаясь к анализу, — то наиболее вероятный сценарий — это инициатива самой семьи Исикава. Это очень серьёзный шаг. Не просто школьный перевод, а силовой ход на большой доске. Попытка публично связать ваши семьи, не спрашивая согласия. Они используют Рина, как таран. И тебя, как цель.       Его слова были холодными, как сталь, но в них было то, чего ей так не хватало — ясность. Он не пытался её успокоить. Он давал ей факты. Он показывал ей реальное поле боя.       — Так что мы будем делать? — прошептала она. И это «мы» было самым важным словом.       — То же, что и всегда, — ответил он, и его голос снова обрёл спокойную уверенность. — Мы будем собирать данные. Анализировать. И ждать ошибки противника. А до тех пор, — он указал на доску, где его ладья теперь держала под угрозой половину её фигур, — мы будем оттачивать нашу собственную тактику.       Он показал ей это на доске. Их тактика — это не пассивное ожидание. Это активная, продуманная оборона. Это укрепление своих позиций. Это их общая игра.       Напряжение, которое жило в ней с самого утра, окончательно растворилось, сменившись тихой, твёрдой решимостью. Она была не одна. И это меняло всё.       — Твой ход, — тихо сказал он.       Люси посмотрела на доску, и впервые за долгое время увидела не хаос, а ясную, понятную картину. Она сделала свой ход. Уверенно. Без колебаний.       Далёкий, приглушённый звонок прозвучал как гонг, объявляющий конец их перемирия с миром. Они не спешили. В тишине библиотеки, в их уединённом углу, время текло иначе. Он методично и аккуратно складывал фигуры в деревянную коробочку, щелчок каждой из них был единственным звуком. Она убирала пустую упаковку от булочки и сока, стараясь делать это как можно тише.       Когда последняя фигура легла на место, Люси подняла на него взгляд, наполненный благодарностью, которая не требовала громких слов.       — Спасибо, Сейджуро, — просто сказала она. В этом слове было всё: и за игру, и за тишину, и за то, что он вытащил её из надвигающегося шторма.       Он не ответил сразу. Он как раз закрывал крышку коробки, но его руки замерли. Его взгляд медленно поднялся от доски к её лицу. Он не смотрел ей в глаза, его алые глаза сфокусировались на точке чуть сбоку от её губ. Он слегка наклонил голову, словно разглядывал неожиданный и любопытный ход в партии.       — У тебя... — начал он, и в его обычно ровном голосе прозвучала редкая, почти незаметная нотка колебания. Его рука, лежавшая на столе, дёрнулась, словно он хотел дотронуться, но вовремя себя остановил. Вместо этого он едва заметно коснулся пальцем своей щеки, показывая, где именно.       Люси непонимающе моргнула. Она инстинктивно провела рукой по лицу и почувствовала под пальцами крошечную, липкую крошку от сахарной корочки булочки.       Осознание обрушилось на неё горячей, абсурдной волной.       Всё это время. Весь их серьёзный, почти судьбоносный разговор о страхах, о корпоративных войнах, о невидимых врагах. Вся эта напряжённая партия, где она чувствовала себя его равным партнёром... она провела с дурацкой крошкой на щеке.       Её лицо мгновенно залил густой румянец. Серьёзность момента рассыпалась, как карточный домик, сменившись чем-то до смешного нелепым. Она не выдержала и тихо фыркнула, пряча пылающее лицо в ладонях.       — О боже мой... — пробормотала она сквозь пальцы, и в её голосе смешались смущение и неудержимый смех. Выглянув из-за ладоней, она шутливо нахмурилась. — Почему ты молчал? Я же тут сидела, пыталась сохранить серьёзное лицо и вид грозного стратега!       Она ожидала холодного, логичного ответа. Но то, что она увидела, заставило её сердце пропустить удар. Его безупречная маска спокойствия не просто треснула — она исчезла. Уголок его губ дёрнулся, а затем пополз вверх, превращаясь в тень настоящей, живой улыбки. Это была не усмешка капитана, довольного своей проницательностью. Это была тихая, почти застенчивая улыбка парня, которого застали врасплох чем-то простым и забавным. В его глазах на мгновение вспыхнул огонёк чистого, неподдельного веселья.       — Честно говоря, я заметил это только сейчас, — сказал он, и его голос был тише обычного. Он позволил улыбке ещё на мгновение задержаться на губах, прежде чем добавить с долей своей привычной логики: — К тому же, это никак не мешало тебе ясно мыслить.       Этот ответ, такой искренний и такой абсурдный одновременно, окончательно растопил остатки её напряжения. Смех вырвался наружу — тихий, искристый, наполняющий их маленький уголок библиотеки теплом.       — Ладно, твоя взяла, — прошептала она, наконец смахивая злополучную крошку.       Он молча наблюдал за ней, и тень улыбки всё ещё пряталась в уголках его глаз. Звонок прозвенел снова, на этот раз настойчивее, возвращая их к реальности.       — Пора, — тихо сказал Сейджуро, поднимаясь.       Люси кивнула. Она шла по коридору, и шум школы казался далёким и совершенно несущественным. Она чувствовала фантомное прикосновение крошки на щеке и снова и снова прокручивала в голове образ его редкой, настоящей улыбки. Он не просто был её союзником в войне. Он был человеком, с которым можно было разделить момент нелепой, умилительной неловкости.       Она была не одна. И это меняло абсолютно всё.       Возвращение в класс после обеда было похоже на погружение в ледяную воду. Шум и суета остались прежними, но теперь Люси чувствовала себя в них чужой, словно зритель на спектакле, в котором ей отведена главная, но молчаливая роль.       Возвращение в класс было похоже на резкое пробуждение ото сна. Тёплая, тихая реальность библиотеки, где всё было понятно и безопасно, рассыпалась под натиском гудящего улья школы.       — Ну, как прошла тайная операция «Сёги»? — прошептала Мисаки, едва Люси села за парту. В её глазах плескалось нетерпеливое любопытство. — Вы разработали план по захвату мира?       На губах Люси сама собой появилась лёгкая улыбка — эхо той, настоящей, которую она видела всего несколько минут назад.       — Почти, — одними губами ответила она. — Мы договорились его не захватывать. Пока что.       Эта шутка, этот маленький секрет, был последним осколком их уединения. Потому что в ту же секунду Мисаки наклонилась ближе, и её лицо стало заговорщицким.       — Кстати, о захватах. Наш Исикава времени зря не теряет. Он только что записался в чайный клуб. Ты представляешь, что там сейчас творится? Сасаки из параллельного класса чуть в обморок не упала от счастья. Говорят, теперь все девочки школы будут изучать тонкости заваривания сенчи.       Люси промолчала, но тепло внутри неё начало остывать, сменяясь неприятным холодком. И именно в этот момент она почувствовала его. Взгляд. Тягучий, настойчивый, словно физическое прикосновение.       Она медленно, очень медленно повернула голову. Рин сидел за своей партой у окна. Он делал вид, что читает учебник, но это был лишь реквизит. Его глаза были устремлены поверх книги, прямо на неё. И этот взгляд... это не была наглость или оценивающий интерес. Это была тщательно разыгранная робость. Просьба о внимании, завёрнутая в смущение. Как только их глаза встретились, он тут же дёрнулся, словно его поймали на месте преступления, и с преувеличенной поспешностью уткнулся в книгу.       Именно этот спектакль взорвал её изнутри.       Эта его пассивность. Эта роль невинной, смущающейся жертвы обстоятельств, рассчитанная на то, чтобы вызвать жалость и сочувствие. Этот дешёвый театр после той подлинной, тихой близости, которую она только что пережила. Ярость, холодная и острая, как осколок льда, пронзила её. Хватит.       Она достала из кармана телефон. Её пальцы не дрожали. Они двигались с ледяной, выверенной точностью хирурга.       Люси: За школой. Через пять минут. Будь один.       Она отправила сообщение, не глядя на экран. Ответ пришёл почти мгновенно. Телефон в руке вибрировал.       Рин Исикава: Хорошо.       — Ты куда? — удивлённо спросила Мисаки, видя, как Люси решительно начала собирать вещи.       — Пойду вынесу мусор, — ровно ответила Люси, и в её голосе не было ни капли тепла.       За школой, у задней, обшарпанной стены спортзала, было тихо и пустынно. Это место пахло сырым бетоном и прелой листвой. Солнце сюда почти не заглядывало, оставляя пространство в вечной, прохладной тени. Он уже был там. Он не стоял расслабленно, засунув руки в карманы. Он нервно переминался с ноги на ногу, глядя на свои ботинки, словно они были самым интересным в мире. Когда она подошла, её шаги гулко отдавались от стены, и он вздрогнул, резко оборачиваясь.       — Хартфилия-сан…       Она не дала ему и слова вставить. Она подошла почти вплотную, заставляя его отступить на шаг, и посмотрела ему прямо в глаза. Её голос был тихим, но в нём звенела сталь.       — Я не знаю, чью игру ты играешь — моего отца или своей семьи, и, если честно, мне всё равно. Я не буду спрашивать, зачем ты здесь. Я просто поставлю тебя перед фактом.       Она сделала паузу, давая каждому слову впитаться.       — Я требую, чтобы ты прекратил. Перестань улыбаться мне в классе. Перестань пытаться со мной заговорить. Просто игнорируй меня. Сделай вид, что меня не существует. Это всё, что мне от тебя нужно. Понятно?       Она ожидала растерянности, извинений, может быть, даже испуга. Но Рин не выглядел напуганным. Он смотрел на неё, и в его глазах появилась тень горькой иронии.       — Вот как, — тихо сказал он. — Значит, сразу ультиматумы. Без переговоров.       Он криво усмехнулся, но в этой усмешке не было веселья.       — А ты не думала, Хартфилия-сан, что я хочу того же самого? Чтобы меня оставили в покое? Ты думаешь, мне доставляет удовольствие срываться с места посреди семестра, бросать своих друзей и переводиться в Киото, чтобы играть роль в чужом спектакле?       Его слова застали её врасплох.       — Моя семья… твой отец… — он покачал головой. — Такие люди не спрашивают. Они решают. Я думал, уж ты-то должна это понимать.       — Твои семейные проблемы меня не касаются, — холодно отрезала она, не желая поддаваться на эту попытку найти общую почву.       — Не касаются? — он сделал шаг вперёд, сокращая дистанцию. Его голос стал тише, но гораздо интенсивнее. — Они касаются тебя напрямую. Или ты думаешь, это совпадение, что меня отправили именно сюда? В Ракузан. В твой класс. Ты — их цель, Хартфилия-сан. А я — идеально наведённое на тебя оружие. И нам обоим это не нравится.       Он замолчал, и его взгляд стал серьёзным, почти пронзительным.       — Я видел тебя раньше. На приёмах в Токио. Ты всегда стояла рядом со своим отцом с таким лицом, будто готова умереть от скуки. Как красивая, дорогая кукла на витрине.       Люси вздрогнула от точности этого наблюдения.       — Но сегодня, в библиотеке, — продолжил он, — я увидел другую тебя. Живую. Когда вы играли в сёги с Акаши. Ты смотрела не на доску. Ты смотрела на него, как на своего короля. И была готова пожертвовать ради него всеми остальными фигурами.       У неё перехватило дыхание.       — Я не дурак, Хартфилия-сан, — тихо, почти без горечи, сказал он. — Я знаю проигранную партию, когда вижу её. Я не прошу у тебя шанса. Это было бы глупо.       Он сделал паузу, и его голос снова стал спокойным.       — Я прошу о перемирии. Мы оба в ловушке. Мы оба — фигуры в их игре. Так может, мы хотя бы не будем врагами друг для друга? Я не буду тебе мешать. Буду просто учиться. А ты… ты просто не будешь смотреть на меня так, будто я лично разрушил твою жизнь. Я ведь этого не делал.       Он протягивал ей не руку помощи. Он протягивал ей пакт о ненападении. Предложение было разумным. Логичным. И от этого ещё более невыносимым.       Люси долго смотрела на него. На его уставшее, искреннее лицо. На мгновение её гнев пошатнулся. Но лишь на мгновение. Доверие было роскошью, которую она не могла себе позволить.       — Перемирие? — она горько усмехнулась. — С фигурой, которую выставили на доску против меня? Нет, спасибо.       Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде не осталось ничего, кроме холодной, отстранённой решимости.       — Я не буду смотреть на тебя никак. Потому что для меня тебя здесь нет. Просто. Держись. От меня. Подальше.       Она развернулась, чтобы уйти. Каждый шаг отдавался гулким эхом в её голове. Она чувствовала себя опустошённой, словно выжгла что-то внутри себя, но в то же время — уверенной, что впервые за долгое время сделала свой собственный, а не навязанный ей ход. Она поставила точку. Тяжёлую, как камень.       Она уже почти дошла до угла здания, когда в кармане завибрировал телефон. Она достала его, думая, что это снова он. Но на экране высветилось имя: «Отец».       Она приняла вызов.       — Я всё выяснил, — голос Джуда был серьёзным и злым, но этот гнев был направлен не на неё. — Это не я, Люсьена. И это не шутка. Семья Исикава приняла это решение самостоятельно, ещё месяц назад. Они ускорили процесс без моего ведома.       Люси замерла, её рука, державшая телефон, похолодела.       — Они играют в свою игру, — продолжал отец, и в его голосе слышались стальные нотки корпоративного воина. — И, боюсь, ты оказалась её центральной фигурой. Это силовой ход. Попытка публично «застолбить» союз с Хартфилиями, показав, что их наследник готов на всё ради тебя. Я не могу просто так его отозвать, это будет равносильно объявлению войны семье Исикава на фондовом рынке.       Он сделал паузу.       — Я не могу тебе помочь в этом напрямую. Ты должна справиться с этим сама. Но будь осторожна. Очень осторожна. Не делай опрометчивых решений. Это уже не школьные игры.       Он повесил трубку.       Люси медленно опустила телефон. Она стояла посреди школьного двора, и мир вокруг неё, только что казавшийся понятным, снова рассыпался на части. Она только что отказала в перемирии тому, кто, возможно, был таким же заложником ситуации, как и она сама. Она повела себя точно так же, как её отец — жёстко, бескомпромиссно, видя перед собой не человека, а фигуру в игре.       И от этой мысли ей стало по-настоящему страшно.