И дух его воспарил
28 августа 2016 г., 23:19
И дух его воспарил
Казарма охраны герцога располагалась в пристройке к внутренней части крепостной стены, возведённой в былые времена ещё графом Уорвиком. Сейчас был полдень, и она пустовала: герцог не признавал праздности ни для себя, ни для своих домочадцев. Помещение представляло собой вытянутую и узкую галерею, где вдоль одной стены выстроился ряд грубых и очень широких деревянных кроватей. Джон с неприязнью смотрел на них, понимая, что предназначены они не для одного человека. Мысль о том, чтобы спать с кем-то незнакомым в одной постели, вызывала в нём отвращение. Молодой лекарь (позволим себе иногда называть его так, ибо такова была его страсть и именно это занятие считал он своим истинным призванием) был совершенно не брезглив, когда дело касалось его пациентов, но не выносил прикосновений к себе чужих рук и тел, не терпел фамильярного обращения и мог одним взглядом оборвать любого, кто пытался перейти границы дозволенного. Противоположная стена была уставлена массивными коваными сундуками. Очевидно, здесь хранили свой скарб обитатели спальни. В обоих концах зала были устроены камины, которые топились в зимнее время всю ночь. О них оружейник Тиррела упомянул с особой гордостью, так как это было щедрым подарком герцога Глостера своей охране: ни в одном замке Англии простые воины, даже эсквайры, не жили в такой роскоши! Джон получил свой собственный сундучок, хотя поклажи при нём было мало: несколько смен нижнего белья, пара длинных рубах, запасные штаны и одна довольно ветхая тонкая кольчуга. Родители Джона были бедны и не могли позволить себе снабдить сына полным рыцарским облачением: именно поэтому юноша и был отправлен ко двору Глостера, который славился щедростью и брал на службу небогатых эсквайров, переходивших к нему на полное довольствие, в том случае если выказывали усердие и способности к военному делу. Устроившись на новом месте и приметив указанную ему постель (шестая слева, далеко от камина, придётся помёрзнуть), Джон отправился изучать замок. Сердце его учащённо билось в ожидании приключения: юноша страстно любил исследовать новые пространства и новых людей, его зоркий глаз и пытливый ум выхватывали то, на что обычный человек не обратил бы внимания. Вот прошмыгнула по галерее прачка с тюком белья; а вот следом за ней двое слуг, волокших в сторону главного холла большую скамью: один слуга прихрамывал, но цвет лица у всех троих был здоровым, и полные щёки говорили о наличии коренных зубов — свидетелей хорошего довольствия в Миддлхэме. Вот маленькие пажи, затеявшие игру в прятки: у одного из них слишком большая голова, и он двигается медленнее остальных: видно, у бедняги водянка с рождения, и помочь ему может только Господь. Джон побывал в большом холле, где стены украшали роскошные цветные гобелены, пол был устлан благоухающими травами, а у северной стены на возвышении под бархатным балдахином стоял огромный стол с резной столешницей, за которым герцог и его супруга, её милость Анна Глостер, урождённая Невилл, дочь великого Уорвика, восседали во время больших пиров и празднеств, милостиво взирая на многочисленных гостей, разместившихся внизу за огромной длинной скамьёй, которая была уставлена яствами и благородными напитками. Окончив рисовать себе блаженную картину великолепного герцогского пиршества, не обедавший и потому проголодавшийся юноша двинулся дальше, неспешно прогуливаясь по светлым галереям и помещениям Миддлхэма. Отец рассказывал ему, что Ричард Глостер велел выбелить все стены в замке — что за странная прихоть! — и Джон смеялся вместе с отцом. И только теперь он понял причину такого решения: днём в Миддлхэме царил день. Весьма странно звучит, если не знать, каковы были другие сооружения подобного рода в Англии. Возьмите хоть королевский Тауэр: его коридоры были мрачны и темны в любое время суток, там всегда горели факелы, и человек, вышедший на улицу, долго щурился, привыкая к солнечному свету. Повернув на одной из галерей налево, Джон вдруг резко остановился, охваченный внезапным волнением: перед ним был вход в знаменитую библиотеку замка, о которой юноша грезил ещё в родительском доме. С тех пор, как безумная Мэри Энн показала ему путь к науке врачевания, Джон был одержим мыслью о том, что знания о медицине передаются не только из уст в уста. Он знал, что библиотека герцога хранит бесценные сокровища: списки с трудов великого Авиценны, по-аравийски Ибн-Сины, записи Джона Ардена, хирурга времён Столетней войны, придумавшего способ лечения стреляных ран, медицинские трактаты Альбукасиса, Маймонида и другие книги, способные раскрыть молодому Уотсону тайны так страстно любимого им ремесла. Затаив дыхание, Джон шагнул в прохладный полумрак библиотеки. Она была так хороша, что могла поразить воображение даже многомудрых и многоопытных исследователей и путешественников, побывавших не только в Лондоне, но и в великом Риме — Александрии этой славной рыцарской эпохи. Перед Джоном развернулась анфилада комнат, уставленных высокими стеллажами тёмного дерева в два уровня. На второй этаж вели витые лестницы с ажурными балюстрадами. В центре каждой комнаты стояло несколько больших столов и скамей, для читателей библиотеки — самого герцога, его благородных гостей и монахов устроенного герцогом колледжа. Джон зачарованно приблизился к шкафу в правом углу комнаты: его привлекло название одной из книг, выведенное на корешке крупными латинскими литерами: GALENI LIBRORUM. — Вас заинтересовал Гален? Любопытно, — откуда-то раздался глубокий бархатный голос, эхом отзываясь в сводчатых холлах. Джон вздрогнул. Он был уверен, что в такой час здесь никого нет. Обернувшись, он заметил то, что прежде скрылось от его внимания, всецело поглощённого бесценными фолиантами. У левой стены, лишённой окон и скрытой от глаз Джона в тени шкафов и балюстрад, стоял тёмный стол и за ним — едва различимая в полумраке фигура. Фигура подалась вперёд, и Джон увидел лицо говорившего с ним человека. И в тот же миг небеса обрушились на голову его, и воды бездонного мирозданья сомкнулись над ним, и всё вокруг померкло, и дух его воспарил над землею.***
Спустя несколько мгновений к поражённому увиденным Джону вернулись способность дышать и его обычное здравомыслие. То, что ему открылось, было, в общем-то, обычным человеческим лицом, только вот таких лиц юноша не видел даже в самых прекрасных и странных снах своей бурной молодости. Оно словно сошло со страниц книги о волшебных созданиях, лесных и морских жителях, обитателях потустороннего и чудесного мира, в который человеку ходу нет. Мертвенно-бледная нежная кожа, резко очерченные контуры благородного лица, высокий лоб и точёные скулы, красивая линия подбородка, переходившая в длинную шею, полные чувственные губы одни могли быть воспеты трубадурами в их прекрасных балладах о любви. Но самым потрясающим в облике незнакомца были его глаза: по-змеиному узкие, слегка раскосые, они были бездонными и одновременно прозрачными, как летняя чистая речная волна на рассвете. И вместе с тем это лицо не было ни молодым, ни смазливым: лоб избороздили глубокие морщины, свидетельствующие о тяжких думах и заботах, тревоживших его владельца, над скулами залегли синеватые тени, русалочьи глаза смотрели пристально и печально. Да, этот человек не был красив. Но он был прекрасен. Джон с достоинством поклонился и ответил: — Да, милорд, я много наслышан как о доброй, так и о недоброй славе этого сочинителя, но мне ещё не приходилось самому читать его трудов. Прошу простить меня, если моя любознательность потревожила ваше уединение в этом святом месте. Интересный незнакомец вновь откинулся назад и скрылся в тени от глаз Джона. — Вот как? — на сей раз голос звучал слегка насмешливо. — Великому Галену вы приписываете недобрую славу? Наши священники были бы весьма недовольны такими речами, особенно из уст человека, называющего библиотеку святым местом. От кого же вы их слышали? Джон смутился. Он не вполне понимал природу их беседы и не знал, кто перед ним: лорд, эсквайр или монах (последнее предположение почему-то показалось Джону неприятным). Что мог он рассказать, в чём мог быть откровенным? Вряд ли кто-либо в герцогском замке захотел бы выслушать историю его дружбы со старой деревенской знахаркой, почему-то знакомой с трудами Галена, и уж тем более поверить этой истории. — Милорд, я слышал это от человека, который по своему происхождению и званию никак не мог бы заслужить ни вашего благосклонного внимания, ни интереса почтенных служителей церкви. Но я простой эсквайр, и мои уши воспринимают то, к чему не склоняется более благородный слух. — А вы дерзки, — поджал губы собеседник Джона. — Что ж, я не буду настаивать на вашей откровенности, хотя меня безусловно заинтересовало, что за простой эсквайр ищет в моей библиотеке труды знаменитого Галена на латинском наречии, да при этом ещё и ведёт речи, которые большинство моих монахов сочли бы богохульными и оскорбительными. «Моя библиотека? Мои монахи?» — Джон растерялся. И тут человек с прекрасным лицом вышел из тени, и Джон во второй раз за день потерял дар речи. Тело его собеседника было настолько же безобразно, насколько прекрасно его лицо. Он не мог стоять прямо из-за уродливого горба, исказившего его торс, отчего вынужден был постоянно склоняться вправо и глядеть снизу вверх и исподлобья. Левая рука его была скрючена и прижата к туловищу в сильном спазме, а левая нога видимо короче правой. Не осталось никаких сомнений в том, кто стоял перед молодым Уотсоном: это был сам хозяин Миддлхэма, герцог Ричард Глостер. Джона внезапно пронзила острая жалость. Он сознавал, что ему следует сейчас встать на одно колено и поцеловать герцогу руку, ибо оба они прекрасно понимали, насколько далеко распространились слухи об уродстве Глостера и как легко он был узнаваем. Но он не мог, просто не мог показать несчастному, что понял, кто перед ним, увидев это больное безобразное тело. Поэтому он ещё раз отвесил герцогу лёгкий поклон, почти как равному, и застыл на месте, не в силах оторвать взгляда от его лица. Глостер печально улыбнулся, медленно подковылял к Джону, пристально взглянул в его широко распахнутые синие глаза и, круто развернувшись, вышел из библиотеки, оставив молодого человека одного в полумраке комнаты.
