Рыцарь и вепрь

      

Лотова жена

      Старый монах, смотритель библиотеки, выставил Джона вон сразу после ухода герцога, поэтому до самого обеда тот бродил по замку, изучая галереи и ходы и пытаясь запомнить расположение помещений. Это давалось ему с трудом: перед глазами стоял чудесный и странный образ Ричарда Глостера, а в голове звучал его тёплый баритон. Герцог был необычным человеком, подстать своему облику: находиться днём в тишине и уединении, да ещё и — удивительное дело! — читать — не вполне обычное занятие для правителя целой земли. Да и интерес лорда к самому Джону плохо объясним: что побудило его обратить внимание на неприметного юношу в бедной одежде, случайно забредшего в библиотеку его замка?       Когда колокол прозвонил к обеду, юноша очнулся от своих мечтаний, внезапно вспомнив, что чертовски голоден. Трапезы обычно проходили в главном холле, и все обитатели замка ели за одним большим столом: лишь герцог и герцогиня восседали отдельно, на возвышении, и только у них были кресла. Остальные занимали свои места на длинной деревянной скамье, сообразно чину и званию: ближе всех к герцогской чете находились приближённые Ричарда и фрейлины леди Анны. Утром Джон успел узнать от словоохотливого оруженосца Тиррела, что в свите состоят отнюдь не только знатные дворяне. Одним из ближайших соратников Глостера был Ричард Рэтклифф, джентри по происхождению, посвящённый в рыцари самим герцогом; важное место при дворе занимал и Уильям Кэтсби, законник из простой семьи, ставший, благодаря своему острому политическому уму, советником и другом Ричарда. Этим двоим, наряду с герцогом Бэкингемом, принадлежали самые почётные места за столом: по правую руку от Глостера. Вслед за свитой размещались родовитые гости замка: бароны и лорды окружающих Миддлхэм земель с супругами. За ними следовали рыцари и слуги благородного происхождения: камердинеры, сокольничьи и прочая челядь из небогатых дворян. Замыкали ряд воины замкового гарнизона и охрана герцога. Слуги из крестьянского сословия за общим столом не сидели: они обедали в подвальном помещении, где находились кухня и жилые каморки для поваров, посудомоек и горничных.       Джон присел за краешек стола и осмотрелся: многие из обедающих уже были на месте и отрезали себе ломти от стоявших на столе больших хлебов. Перед каждым в трапезной стояли столовые приборы, строго в соответствии с его положением: от тяжёлых серебряных тарелок для друзей герцога до железных мисок для воинов его гарнизона. Такую же слуга поставил и перед Джоном, что порядком позабавило юношу: подобное нарочитое внимание к сословным границам не было принято в скромном доме его родителей, а здесь, за общим столом, казалось нелепым: в конце концов, все сидели вместе. Джону вспомнились легенды о короле Артуре, и он вдруг представил себе, как сэру Ланселоту на пиршестве подают серебряное блюдо, с изображением шлема и меча, а волшебнику Мерлину — золотое, инкрустированное камнями в форме волшебного посоха. И как сэр Ланселот, оскорбившись на подобное различие, обращается с высокопарной речью к королю, требуя восстановить справедливость и равенство, провозглашённое последним при основании братства рыцарей Круглого стола.       Последняя мысль была прервана резким толчком в бок слева, и юноша вдруг понял, что во весь голос смеётся собственным мыслям, а между тем гости уже поднимались со своих мест, чтобы приветствовать герцога Глостера, соблаговолившего почтить трапезу присутствием. Джон вскочил и испуганно замолчал: подумать только, ему взбрело в голову предаваться фантазиям, да ещё неприлично громко хохотать, а ведь Ричард только что проковылял через весь зал и мог отнести его веселье на свой счёт! Как же нехорошо вышло, как стыдно и как жаль бедного калеку!       Молодой человек поднял голову и выдохнул с облегчением: герцог явно не обратил внимания на его выходку, он стоял рядом со своим кузеном Бэкингемом и о чём-то увлечённо с ним беседовал.       Наконец Ричард занял своё место на подиуме и сделал знак рукой, приглашая всех приступить к трапезе. Это означало, что его супругу можно было не ожидать: она, как правило, обедала в своих покоях и редко выходила к общему столу в обычные дни. Слуги начали вносить первые блюда, вновь разные для гостей и домочадцев, в зависимости от сословия.       Джону, как и его будущим товарищам, досталась густая похлёбка из пшена и мяса, жирная и сытная, поданная в глубоких мисках из зачерствевшего хлеба. Но юноша вновь забыл о голоде, не в силах оторвать взгляда от своего сюзерена, от его длинной шеи, большой, но изящной руки, тонкие пальцы которой были унизаны драгоценными перстнями, и кожи, нежно белевшей на фоне чёрного камзола. Левая рука была почти полностью скрыта плащом, но герцог, отрезая себе куски, всё же довольно ловко управлялся с нею, прижимая к краю стола. Ел он мало и без аппетита, время от времени морщась, как будто еда была не вкусна или доставляла ему некое страдание. Джон с огорчением поставил свой диагноз: горб сдавливает Ричарду желудок, вызывая неприятные ощущения при глотании пищи. Каждый кусок герцог долго жевал и запивал большим количеством вина, ведя беседу со своими друзьями.       Несмотря на острый интерес, испытываемый Джоном к хозяину замка, сильное чувство голода и здоровый аппетит в конце концов восторжествовали над любопытством. Молодой человек быстро покончил с похлёбкой и приступил ко второму блюду, жаркому из баранины, отдавая должное и вину из подвалов замка: оно было превосходным. Джон заметно повеселел: условия жизни в казарме, конечно, весьма удручали его, но кормили неплохо. Кроме того, несмотря на утреннее столкновение с библиотекарем, он всё же не терял надежды рано или поздно получить доступ в эту сокровищницу знаний и добраться, наконец, до желанного Галена, а то и до трудов Авиценны, буде такой найдётся в переводе на латинское наречие.       Обед завершился быстро: будний день не располагал к праздности. Джон, у которого не было на сегодня никаких дел, решил не терять времени даром и наведаться на площадку для тренировок, которую он заприметил ещё утром, во время обхода замка. Площадка находилась в пределах главной крепостной стены, поскольку герцог был искусным воином и, как говорят, любил слышать шум сражения под своими окнами даже в мирное время. Тем не менее, в эти послеобеденные часы площадка пустовала: почти весь гарнизон всё ещё отдыхал от экзерсисов первой половины дня, которые начинались на рассвете, сразу после заутрени, и продолжались непрерывно до обеда. Вечером рыцарям предстояли тренировочные бои — подготовка к большому турниру в честь короля Эдуарда, венценосного брата Глостера, чьё прибытие в Миддлхэм было приурочено к дню рождения Ричарда, в начале октября месяца.       Джон вышел на середину площадки и размялся, проделав несколько раз придуманные им упражнения для гибкости позвоночника и членов тела. Он расправил плечи и, взяв поудобней в руку свой короткий меч, совершил несколько резких выпадов сначала в воздух, а затем в сторону большого чучела, находившегося здесь специально для таких целей. Меч вонзился в правое плечо, а затем — молниеносно — в брюхо соломенного уродца, так что рогожка на нём разорвалась и из дыры полезла наружу старая солома. Подобный приём ставил целью выбить меч из руки противника и, обезоружив, убить его ударом в живот.       — Вы собираетесь драться с крестьянином или с лекарем, вооружённым свитком Галена? — послышался знакомый насмешливый голос.       Джон вздрогнул и резко обернулся: около сваленных в кучу деревянных щитов в правом углу площадки, опираясь рукой на деревянный столб, стоял Ричард Глостер. Джон поспешно вложил меч в ножны и встал на одно колено, склонив голову. Герцог знаком велел ему подняться и подковылял к чучелу, в котором зияли дыры от ударов джонова меча.       — Ваша техника боя никуда не годится, хоть вы быстры и, видимо, сильны, — уже серьёзно продолжил Глостер и ткнул в чучело пальцем. — Когда вы ударили в правое плечо, то подошли слишком близко, оставив без защиты левый бок, и ваш противник успел убить вас кинжалом в шею, прежде чем вы вышибли у него из руки меч. Кроме того, вы бьёте в плечо, а у рыцаря оно, к вашему сведению, защищено доспехом. Кстати: кто вы такой, и почему утром в библиотеке вы не приветствовали меня, как должно?       Последний вопрос сильно смутил молодого Уотсона, так как он был человеком чести и презирал ложь. Однако на сей раз правда была для него недосягаема, как звёзды в небе, да и неприятна ему самому, поэтому он вновь поклонился своему сюзерену и, вскинув на него лазоревые ясные глаза, сказал:       — Я прошу прощения, ваша милость, за своё неподобающее поведение. Меня зовут Джон Уотсон, я из семьи эсквайров ....шира, мой отец Джеймс Уотсон, он сражался в войске вашего отца, его милости герцога Йорка. Я прибыл в замок этим утром, чтобы поступить на службу в вашу охрану, и не был удостоен до сегодняшнего дня чести видеть вас, милорд. Я думал, что говорю с равным.       Герцог нахмурил брови и пристально взглянул прямо в небесные глаза своего юного подданного, словно ожидая увидеть в них насмешку. Но Джон смотрел честно и наивно, преданно моргал, и лишь где-то в самой глубине его прекрасных глаз играли весёлые бесенята.       — И как вы находите мой замок, о юный вассал?       «О ю-ный вас-саааал?! — охнул про себя Джон. — Ну, держитесь, милорд!» Состроив как можно более глупую рожу, он высокопарно и торжественно взглянул на герцога и произнёс:       — Мой повелитель! Замок ваш велик и прекрасен, и лишь чертоги Отца Небесного могли бы превзойти его! Нет равных ему на земле: сады его («какие ещё сады, что я несу?!») являют собой чудо света, прекраснее они садов багдадского калифа! Стены его подобны Великой Китайской стене и простираются до самых небес! Башни его неприступны, и нет того, кто мог бы одолеть его бесчисленное войско!       Тут Джон осёкся, увидев выражение лица Ричарда. Оно походило на застывшую страшную маску, и серые потемневшие глаза впились в лицо юноши, как будто желая прожечь его насквозь. А потом случилось то, чего Уотсон ожидал меньше всего: страшный человек вдруг улыбнулся до самых ушей, запрокинул голову и захохотал так, что вороны, сидевшие на соломенной крыше соседней пристройки, с громким карканьем разлетелись во все стороны. Отсмеявшись как следует, герцог вновь взглянул на Джона, и тому пришлось изумиться во второй раз за день: на него смотрел совершенно другой человек, весёлый, помолодевший лет на десять, со светящимися глазами, в уголках которых разбегались в стороны добрые лучики-морщинки. Хохотнув напоследок, герцог наклонил голову вбок, как умная птица, и сказал:       — Ну что же, красноречивый юноша, благородный эсквайр Джон Уотсон, язык у вас подвешен весьма неплохо. Нынче вечером мы посмотрим на то, как вы владеете иным оружием, более подобающим вашему званию. Вы будете участвовать в сегодняшнем турнире, и по его итогам я решу, годитесь вы для службы в моей охране или вам лучше подойдёт звание герцогского шута.       С этими словами Ричард резко повернулся и похромал прочь, а смущённый и покрасневший Джон стоял соляным столбом, подобно Лотовой жене, поражаясь тому, что сейчас произошло, и не понимая, отчего вместо страха перед герцогским гневом и предстоящим боем его переполняет восторг, и сердце его бьётся, как будто он, юный и босоногий, бежит летним чудным рассветом на свидание к милой дочке деревенского мельника.