Рыцарь и вепрь

      

Чувства и чувствительность

      Вечерний тренировочный турнир Джон выиграл.       Он выехал на середину ристалища на своей белой плохонькой лошадёнке, в старой кольчужке и прохудившихся башмаках. У него не было копья: только фамильный короткий меч, носивший в семье прозвище «Весёлый Мусташ» — со времён боя, в котором предок Джона убил им французского рыцаря. Достопочтенный сэр Уотсон вонзил меч в голову сопернику, да провернул его так, что крестовина, оставляя за собой кровавые потоки, оказалась прямо под носом несчастного шевалье, отчаянно напоминая длинные усы.       Но прошли столетия, и «Мусташ» был уже не так весел: он потускнел и соскучился в ножнах: отец Джона не питал любви к войне и не жаждал боевой славы. И теперь над древним оружием и его хозяином потешались рыцари герцогской охраны, хорошо одетые и вооружённые, с родовыми гербами на полированных древках.       Джон словно не замечал рыцарских насмешек: он смотрел вправо, на места в амфитеатре, где ждали зрелища высокие гости турнира и его хозяин. Герцогине нездоровилось, она отдыхала в своих покоях, и по правую руку от Ричарда сидел его кузен Генри Бэкингем. Этот молодой красивый человек, облачённый в богатый наряд, с широкой золотой цепью на шее и в подбитом горностаевым мехом плаще, отчего-то вызывал у Джона холодную ярость. Он видел, как его тонкие красные губы, искривившиеся в улыбке, склонялись к уху Ричарда, почти касаясь изящной раковины и маленькой мочки, как фамильярно он кладёт изнеженную руку на плечо своего родственника, и Ричард склоняет к Генри свой слух и милостиво улыбается его вкрадчивому шёпоту. Тот самый Ричард, который так насмешливо и жёстко оборвал его сегодня днём, оказывается, может быть и ласковым, и добродушным. До чего же хороши оба — напыщенные щёголи, не знающие, чего стоит человеческая жизнь и раны, понесённые в этом якобы шуточном бою. Как лекарь он ненавидел напрасную боль и бессмысленное страдание: уж очень часто смотрел он этим демонам в глаза.       Бой начался. Герольд подал Джону копьё — из замкового арсенала, не лучшим образом сбалансированное, непривычное для его руки. Но ему было всё равно: челюсти его были крепко сжаты, глаза метали гневные молнии, линия подбородка заострилась. Он и сам не до конца сознавал природы своей ярости, но она накрыла его, как это бывало и раньше, тяжёлой оглушающей волной и поволокла за собой, заставив умолкнуть прочие чувства: сомнения, жалость, сожаления, оставив место лишь злому расчётливому уму.       Как метко пущенный в цель невидимой рукой снаряд, Джон вышиб из седла первого же противника, мощного, но глупого барона Хэмптона, который, оказавшись на земле, беспомощно заозирался вокруг, не понимая причины своего поражения. Вслед за Хэмптоном с лошади по очереди слетели почти все самые сильные рыцари герцогской охраны: кому-то не хватило скорости, кто-то не смог противостоять ловкости небольшого, но манёвренного соперника, и почти никто не ожидал от неопытного провинциала такой страсти и пылкости в этом тренировочном бою. О, если бы они знали, что вызвало эту страсть, какие смутные горячечные желания кипят в воспалённом мозгу юноши, какой неведомой самому себе мукой он томим, то сочли бы это происками колдуна или самого дьявола!       В пешем бою всё повторилось. Джон вихрем кружил вокруг тяжёло вооружённых соперников, сводил их с ума ложными выпадами и дерзкими выкриками, пугал холодной яростью и неодолимым стремлением к победе. Победе ради того, кто сидел сейчас в амфитеатре и смотрел лишь на Джона, забыв обо всём: о льстивом кузене, о больной ноге, о позоре собственной стражи. Ради того, кто, не вполне осознавая этого, был в ту минуту стремительно и бесповоротно увлекаем этим бешеным вихрем молодости, красоты и величия наивного молодого чувства, не знающего ни сословных, ни церковных, ни иных преград.       Даже природа, повелевающая людям любить человека иного пола, ради воспроизведения себе подобных, не могла уже встать между ними. Они любили друг друга, ещё не зная этого, любили той любовью, которая редко встречается в этом мире, и за которую редко кто бывает благодарен судьбе. Это была безусловная, предопределённая заранее, неизбежная, как смерть, страсть, которая не оставит их более и будет преследовать обоих до последнего часа. Благом ли будет она или злом — ведомо одному лишь Господу.       Наконец, все соперники были повержены во прах. Опьянённый победой, ещё в хмельном угаре от сражения, шатаясь, Джон заворожённо поднялся по ступеням амфитеатра и рухнул к ногам Ричарда, положив к ним свой меч. Подняв на герцога тёмный, кипящий затаённым огнём взгляд, он встретил в широко распахнувшихся серо-зелёных глазах то, чего не смог прочесть, но что смутно почувствовал, переполнившись изнутри сладким восторгом, — ответное чувство.       Так смотрели они друг другу в глаза, оба не в силах отвести взгляд, когда герцог, несколько очнувшись от дурмана, хрипло и с трудом произнёс:       — Ты победил достойно. С этого дня ты в моей охране.       Затем он повернулся, вцепившись, словно в спасительный якорь, в руку кузена Бэкингема и, пошатываясь (чему никто не удивился, принимая во внимание увечье правителя), удалился с ристалища ещё одним, никому не ведомым, победителем и побеждённым.       Наступили тяжёлые дни. Джон привыкал к службе в охране, состоявшей, в основном, из многочасовых изнурительных упражнений с мечом на площадке и перебранок с товарищами, которых юноше удавалось избегать. Он держался в отдалении благодаря своей, уже легендарной, силе, которой побаивались, и нежеланию лезть на рожон. Джон казался всем замкнутым и угрюмым, и его сторонились до некоторых пор, а именно до первой травмы, полученной тем же несчастным толстяком Хэмптоном в очередном тренировочном бою. Джон ловко вправил орущему от боли недотёпе вывих голеностопного сустава, наложил шину и отправил отлёживаться в казарму. С тех пор он не знал недостатка в общении и дружбе: все старались заслужить его расположение, так как помогал он охотно, лечил хорошо, стараясь причинить как можно меньше боли, и не брал со своих пациентов ни гроша. Слава о его даре разнеслась по всему замку, и в казарму стал тайком наведываться разный болезный люд: ошпарившие руки прачки, поварята с ожогами и даже беременные девицы, которых Джон, однако, твёрдой рукой отправлял прочь, испытывая отвращение к той легкости, с которой они были готовы вытравить плод.       Недовольный этими визитами Тиррелл, подстрекаемый также замковым лекарем, стал сильно нагружать юношу, дабы отвлечь его от медицинских экзерсисов. Всё чаще Джон оставался охранять покои господ в ночную стражу, всё чаще его заставляли выбиваться из сил на конных состязаниях, к которым у него не было склонности, отчасти из-за преклонного возраста его старушки-лошади.       Ко всем неприятностям Джона прибавились и сильно мучившие его любовные мечтания и сны, не знавшие удовлетворения и облегчения. Он уже не обманывал себя в отношении того, кто вызывал в нём эти видения, и кто был виной тому, что чресла были тяжелы желанием, член твердел и наливался кровью, и в паху сладостно тянуло и болело.       По ночам, когда его утомлённые товарищи спали глубоким сном, днём, во время чистки оружия и в те редкие часы, которые удавалось отдохнуть на природе, в тени деревьев парка Миддлхэма, молодому человеку мерещился предмет его вожделения. Ричард, полностью обнажённый, стоящий на коленях между ног Джона, смиренно склонившийся к его паху, вылизывающий его яйца и толстый член. Ричард, лежащий на спине, покорный и распяленный на огромной кровати, привязанный к ней за руки и за ноги и призывно двигающий белоснежными бёдрами. Ричард, спящий на боку, в позе младенца, смешной и пухлогубый, моргающий длинными ресничками. Ричард, лежащий на животе и выпятивший упругий круглый зад, на котором алым цветом расцвели отпечатки ладоней Джона. Ричард, Ричард, нежный, сладкий Дикон...       Подобные мысли сводили Уотсона с ума. Ему отчаянно недоставало уединения, чтобы хотя бы частично облегчить свои муки. Не было в замке ни единого места, где он мог бы спустить штаны, взять в руки набухший, болезненно твёрдый член и в несколько движений достичь разрядки. Разве что в уборной, но Джон с отвращением отверг мысль о том, чтобы думать о своей любви в таком грязном месте.       Уотсона никогда не посещали мысли о греховности своего чувства. Дитя природы, деревенский житель, лекарь, друг и помощник деревенской знахарки, он с раннего детства был погружен в телесность бытия и спокойно принимал любые его проявления. Он принимал роды у животных и людей, помогал псарю в период случек породистых собак, лечил геморрои и делал спринцевания. Физическая любовь к человеческому существу казалась ему естественным, как дыхание, и он втайне подсмеивался над церковью, пытавшуюся заключить этот мощный поток жизни в цепи запретов и ограничений.       Так продолжалось несколько недель, и за это время юноша вконец извёлся от неутолённой страсти, перестав нормально есть и спать. Но вот наконец наступила ночь, когда Джону выпало после долгого дня боёв и тренировок охранять покои герцога. Это давало возможность если не прикоснуться к предмету столь сильного чувства, то хотя бы увидеть его.       С Ричардом они не встречались с того случая на ристалище. Герцог как будто бы избегал юношу: на обеде он появлялся редко, а к ужину и вовсе не выходил, трапезничая в своих покоях. Зато частым его спутником во время прогулок и турниров стал Генри Бэкингем, вызывая у Уотсона гнев и тоску. Джон скучал по Ричарду, по его пронзительным глазам цвета речной воды, по коротко, не по моде, остриженным рыжеватым кудрям, по звуку неровных шагов, который он бы узнал, даже лишившись всех иных чувств, кроме слуха. И теперь сердце его тревожно билось: он стоял у дверей спальни того, о ком тайно вздыхал по ночам в казарме.       Герцог Глостер, и не подозревая о Уотсоне, стоявшем сейчас у дверей его опочивальни, уже несколько часов проверял бумаги и счета, пытаясь хозяйственными заботами отвлечься от тяжких мыслей, от которых у него слезились глаза и болела голова. С той поры, как он осознал своё влечение к молодому эсквайру, дерзкому, смелому и совершенно бесшабашному, он принял твёрдое решение избегать встреч с юношей, хотя бы даже и случайных. Сама мысль о том, чтобы показывать свой уродливый горб и скрюченное тело тому, к кому так тянется изболевшееся сердце, вызывала в нём отчаяние. Уже давно, очень много лет Ричарду удавалось оставаться равнодушным к ласкам и любовным утехам. Единственным местом, где герцог проявлял свою мужскую силу, оставались покои его супруги, которую он навещал раз в месяц. Это всегда был грустный и мучительный вечер. Анна не любила Ричарда и питала отвращение к его искорёженному телу. Она крепко закрывала глаза, вцепившись пальцами в простыню, судорожно ожидая, когда Глостер закончит исполнять супружеский долг. И он старался исполнить его как можно быстрее, не раздеваясь и почти не дотрагиваясь до супруги.       После сношения он, поклонившись жене, стремительно покидал её спальню, и в оставшиеся до следующего визита дни они не виделись: Анна редко выходила к общему столу и предпочитала проводить время со своими любимыми фрейлинами. Герцог же обычно бывал настолько занят делами, что времени на встречи с супругой, слава Господу, не оставалось.       Работа у Ричарда, тем временем, не спорилась. Перед глазами стояла небольшая, ладно сложенная крепкая фигурка, мужественное молодое лицо, обрамлённое золотистыми локонами, и ярко-синие весёлые глаза. Тихо застонав, он здоровой рукой ослабил завязки на узких штанах и вынул уже полностью возбуждённый розовый длинный член. Слегка покачав его вверх и вниз, Ричард обхватил его ладонью и начал ласкать, потирая время от времени головку, на которой уже скапливался прозрачный сок вожделения. Всё сильнее и сильнее герцог дёргал свой потемневший и страждущий орган, уже почти наказывая его в желании достичь сладостной разрядки, но кончить не получалось. Он страстно мечтал видеть перед собой Джона, слышать звук его голоса и чувствовать его — а не свои — пальцы в воспалённом паху.       Наконец он не выдержал и, с кряхтеньем поднявшись из кресла, встал на колени рядом с кроватью. Больная нога сжалась в спазме, но Ричард даже не обратил внимания на эту боль, так сильно он жаждал другого, столь нужного ему сейчас спазма. Он слегка вытянулся вперёд, и это дало ему возможность тереться членом о перины. Он сжал пару раз свои яички, потом завёл руку назад, нанёс сам себе несколько сильных сочных шлепков, представляя на своих ягодицах руку Джона, и, не выдержав, закричал его имя, уже почти не понимая, где он и кто может его услышать, настолько сводила его с ума сильная похоть и невозможность выплеснуть её наружу.       Дверь с шумом открылась, и в комнату ворвался на Ричардов крик какой-то человек, видимо, стражник, охранявший герцогские покои этим вечером. «Какой позор!» — промелькнула отчаянная мысль, но затем в тишине спальни раздался голос: столь нужный и близкий, желанный и одновременно вызывающий ледяной страх. Это был голос Джона Уотсона.