Рыцарь и вепрь

      

Звезда пленительного счастья

      — Ваша милость, Вы звали меня? Что случилось?       Герцог, застыв от ужаса разоблачения, слегка скосил глаза в сторону и с облегчением вздохнул: широкие полы его плаща скрывали от посторонних глаз страждущее тело. Опёршись рукой на постель, как будто бы желая встать, он ловким и незаметным движением сунул член в штаны.       — Я упал, — хрипло прокаркал он, не найдя лучшего оправдания своей странной позе.       Джон, разрываемый между жалостью и сильным возбуждением при виде Ричарда в таком положении, подбежал к нему и, наклонившись, бережно взял под руки, помогая подняться. Неуклюже встав на дрожащие ноги, герцог замер на месте, оцепенев и не смея двинуться, чтобы подольше ощущать на себе прикосновение этих сильных и желанных рук. Джон аккуратно расстегнул на нём плащ, бросив его на спинку кресла, подвёл к кровати и помог сесть. Опустившись на одно колено, он расшнуровал Ричарду туфли и нежно поднял ноги на постель. Тот некрасиво шмыгнул носом и забился далеко к изголовью, натянув на себя одеяло и исподлобья взирая на Джона: он отчаянно не желал показывать ему своё уродство и вместе с тем страстно мечтал о том, чтобы юноша раздел его догола и взял в этой же постели, грубо и жёстко, оставляя метки по всему телу, утверждая своё право на обладание им.       Джон заметил смущение герцога, но он уже решил про себя, что пришло время осмотреть спину и больные конечности, а своих решений лекарь отменять не привык. И уж тем более не стал бы он отказываться от осмотра из-за капризов больного. Уотсон до этого дня не имел дело со знатными пациентами, но, ещё будучи подростком, он как-то взял на своё попечение раненую рысь. Он нашёл зверя во время прогулки в лесу, запутавшегося в силках, со сломанной лапой и совершенно обессилевшего от голода и жажды. Нападения можно было не опасаться, поэтому Джон осторожно разрезал путы, вытащил рысь и уложил на самодельные носилки, которые соорудил из толстых веток. Крепко связав передние здоровые лапы и примотав рысь к носилкам, он волоком потащил их через всю деревню, мимо остолбеневших крестьян, к родительскому дому.       Рысь прожила в отцовской псарне полгода, пока не выздоровела. Сначала собаки бесились и лаяли на неё, но потом привыкли. Ухаживая за зверем, Джон усвоил два правила: во-первых, животное должно хорошо понимать, кто даёт ему пищу. Только кормящего признает оно за хозяина. Во-вторых, нельзя показывать хищнику ни малейшего страха. Когда рысь первое время рычала и скалилась на Джона, тот строго и долго смотрел ей в глаза, пока зверь не замолкал и не отводил взгляда. После этого юноша сразу же бросал ей кусок мяса или куриную ногу и, пока большая кошка терзала добычу, он подходил к ней поближе. Через несколько недель он уже мог сидеть с ней рядом, а через два месяца своенравная дама, названная Голди за золотистые глаза, уже клала ему голову на колени и нежно мурлыкала, прося почесать длинные уши с пушистыми кисточками.       И сейчас, глядя на нахохлившегося Ричарда, Джон вспомнил ту рысь, так же сверкавшую на него своими раскосыми и злыми глазами. В конце концов, чем благородный герцог отличается от рыси? Да ничем. Как писал Платон, человек это двуногое, лишённое перьев, а значит и нужно ему то же, что и любому другому существу: забота и любовь.       Джон подошёл к столу и налил в серебряный кубок вина из большого графина. Подойдя к кровати, он не стал кланяться и вставать на колени, а, возвышаясь над своим господином, строго, но ласково посмотрел ему в глаза и протянул кубок. Тот покорно принял его и сделал пару глотков, а Джон всё не мог отвести взгляда от стройной шеи, на которой двигался аккуратный трогательный кадык. Приняв кубок из длинных аристократичных пальцев, юноша осторожно откинул одеяло и стянул с присмиревшего герцога сначала куртку, а потом и штаны, оставив только длинную камизу тонкого льна.       Присев на краешек кровати, Джон властно положил тяжёлую ладонь на ноги Ричарда, пресекая попытку того поджать их к животу, в инстинктивном стремлении спрятать увечье от глаз юноши.       — Милорд, доверьтесь мне, я облегчу Вашу боль, — мягко произнёс он, поглаживая пальцы левой, нездоровой ступни и смотря Ричарду прямо в глаза. Тот не выдержал взгляда и отвернулся, спрятав лицо в подушку, но ног не отобрал. Джон придвинулся ближе, не желая пока вытягивать скрученную в спазме конечность, и положил обе ступни Ричарда себе на колени. Они были очень красивой формы: ровные и длинные, а правая заканчивалась слегка узловатыми тонкими пальцами с нежно-розовыми гладкими большими ногтями. Пальцы на левой ноге представляли собой удручающее зрелище: они были поджаты и искривлены, наползая друг на друга, как будто образуя клубок копошащихся червей. Ногти из-за плохого движения крови были кривыми жёлтыми и утолщёнными. «Бедная ножка!» — подумал Джон, не чувствуя никакого отвращения — лишь жалость и нежность переполняли его сердце — а вслух сказал:       — Я буду растирать Вас, милорд, будет немного больно, но боль не должна быть резкой. Если почувствуете, что она слишком сильна, остановите меня. — Ричард невнятно пробормотал что-то в подушку, и юноша решил считать это разрешением на начало манипуляций.       Ловкими и сильными пальцами он начал массировать мышцы между пальцев, сначала расслабляя и успокаивая герцога лёгкими касаниями. Затем он постепенно усилил давление, нащупывая самые болезненные и затвердевшие места и ритмично надавливая на эти точки, до тех пор, пока не почувствовал, что мышцу немного попустило. Закончив со ступнёй, Джон двинулся дальше, разминая каменно твёрдую икру, открыто и без стеснения любуясь ее крепкой идеальной формой, поглаживая узкое худое колено и взбираясь всё выше, неотвратимо приближаясь к той потаённой части Ричардова тела, мысли о которой заставляли его сгорать в огне вожделения и ворочаться без сна по ночам в постели, — к нежному бедру, переходящей в паховую ложбинку, хранившую, как юный, ещё не распустившийся бутон, пьянящий мускусный запах любовного томления. Охваченный жаром, Джон издал едва слышный стон: «Позволь мне, позволь мне, позволь мне», — гулко стучало сердце, задавая ритм ликующей мелодии юной страсти. Наконец, не выдержав напряжения, он поднял взгляд на Ричарда — и замер, поражённый увиденным. Тот запрокинул голову, закрыв глаза и закусив до крови полную дрожащую губу. Острые скулы и впалые щёки замело нежным румянцем, и только глупец или скопец мог не понять, какие именно чувства вызвали его на всегда холодном и бесстрастном лице правителя Севера.       Джон смотрел на это прекрасное лицо, и в его отчаянной голове за несколько роковых мгновений родилось, налилось соком, созрело и пустило жёсткие корни необратимое решение, которое навсегда изменит всё в их судьбе. Он отдаст герцогу свою любовь и получит своё — любой ценой, даже ценой жизни.       Ценой жизни, но не ценой боли и страха Ричарда! Ни за что на свете Джон бы не смог обидеть такое желанное и любимое существо. Он мягко погладил бедро рукой, скользя пальцами по заветной ложбинке и не оставляя сомнений в своих дальнейших намерениях, медленно приподнял подол рубахи герцога, обнажая член и яички, с удовлетворением и облегчением отметив, насколько возбуждён был сам Ричард, и остановился, ожидая приговора возлюбленного.       И тут Ричард, не меняя позы и не смотря на Джона, схватил того за руку и прижал его ладонь к своему ноющему, красному и уже окаменевшему стволу. Разрешение было дано.       Издав сдавленный рык, юноша опустился на колени перед кроватью и исполнил, наконец, то, чего так долго желал: уткнулся носом в пах своего Дикона, вдыхая пряный запах его страсти и зарываясь в мягкие рыжеватые волоски, обрамлявшие красивый длинный набухший член. Нежная головка уже сочилась соком желания, и Ричард бесстыдно вскидывал бёдра, раздвигал ноги и елозил задом по простыне.       — Милорд, если вы не будете лежать смирно, я накажу вас, — строго произнёс Джон, и, увидев, как Дикон задёргался в ответ, понял, что угадал потаённую нужду этого властного и одинокого человека, — нужду в безусловном подчинении тому, кто был готов бескорыстно дарить любовь, заботу и всего себя.       Итак, Ричарда следовало сначала пометить. Джон приказал ему перевернуться на живот, что тот выполнил с большой охотой, ещё раз подтвердив свою безмолвную просьбу, и удобно устроил его на кровати, подложив под пах несколько больших подушек так, чтобы зад был приподнят и предоставлен в полное распоряжение Уотсона.       — Ваша милость, я посеку Вас немного рукой. Вы можете остановить меня в любой момент, но я прошу Вас проявить терпение и не тереться о подушки.       Дикон застонал, высоко вскинул зад, и Джон увидел, что под ним уже расплылось мокрое пятно, быстро расширившееся на тонкой ткани. Он надавил ладонью на правую ягодицу герцога, укладывая его обратно и властно удерживая руку до тех пор, пока Ричард не успокоился и не затих в ожидании порки.       Джон размял белоснежные ягодицы любовника, расслабив мышцы, чтобы не было резкой боли, и, подняв ладонь, нанёс по аппетитным округлостям несколько быстрых и звонких шлепков, подряд и без перерыва. Ричард заскулил от удовольствия и закусил уголок подушки, помня о запрете на движения. Ягодицы приятно саднили и пылали жаром, тело и душа герцога распознавали в шлепках Джона все краски сильных чувств: нежную осторожную властность, пылкое желание и любовь.       Выдав Ричарду двадцать шлепков, Джон поцеловал обе ярко-розовые половинки, перевернул его на спину и несколько секунд любовался этим невероятным зрелищем: обнажённым, расслабленным, возбуждённым и покорным мужчиной, сладким и таким нужным. Он быстро разделся и прилёг рядом, осыпая лёгкими невесомыми поцелуями раскрасневшиеся щёки, острые скулы, высокий беззащитный лоб. Джон касался губами искусанных и развратных губ своего милого, и Ричард, смаргивая с ресниц слёзы счастья, отвечал ему тем же, тычась носом в щёку.       Приласкав и успокоив отшлёпанного возлюбленного, Джон оседлал его бёдра и, склонившись, начал обнюхивать шею, щекоча чувствительное место мягкими золотистыми волосами, прикусил маленькую мочку розового ушка, пососал оба коричневых сморщенных сосочка на скульптурно вылепленной мраморной груди. Ричард уже совершенно не владел собой, отчаянно воя и потираясь ноющим от неудовлетворённой похоти членом о Джонов живот, и тот сжалился, прижался к нему своим не менее жаждущим толстым большим стволом и взял в руку их обоих, лаская, поглаживая и сжимая, задавая нужный темп, всё быстрее и быстрее, и сильнее — и вот, уже приближаясь к финальной вспышке, Джон широко раскрыл глаза, жадно вбирая в память великолепное зрелище, которое он не забудет до самой смерти, — зрелище впервые кончающего под ним Ричарда, кричащего сквозь сжатые до скрипа зубы, яростно стучащего здоровой ногой о кровать, излившегося в его кулак мощной горячей струёй, а потом ещё одной, и ещё одной. Не в силах более сдерживаться, юноша вскрикнул и с пришедшим оргазмом на миг утерял все свои чувства — слух, зрение, обоняние, — превратившись в один пылающий ком страсти, и новорожденная звезда любви в его сердце взорвалась ослепляющим солнцем, затмевая и сжигая своим светом весь мир вокруг них.       Наконец Джон, задыхаясь и плача, рухнул на тихо всхлипывающего счастливого Ричарда, и обоих через несколько мгновений окутала благословенная темнота спасительного сна.