Рыцарь и вепрь

      

И на спину мне взгромоздила гору

      Джон проснулся от того, что об его шею тёрлось что-то мягкое, и где-то около уха раздавалось тихое довольное урчание. Он потянулся и не спеша открыл глаза, лениво повернув голову к источнику столь приятного беспокойства.       На Джоновой подушке, уютно примостив рыжеватую кудрявую макушку и уткнувшись носом в его плечо, спал Ричард, герцог Глостер, мурлыча, как большой довольный кот, и нежно шепча какие-то неразборчивые слова. Во сне он сыто и счастливо улыбался, обвившись вокруг Джона длинными гибкими конечностями. Юноша, в порыве нежности и умиления этой трогательной картиной, повернул к спящему лицо и начал легонько целовать распухшие после ночи любви губы, тонкие веки с подрагивающими пушистыми ресницами, зарылся носом в его мягкие кудри, наслаждаясь таким родным запахом тёплого маленького воробушка.       Ричард открыл глаза, и на секунду они вдруг зло сузились, и в глубине сверкнула жёсткая сталь. Но это лишь на мгновение. А потом он узнал Джона, взгляд его тут же потеплел, а щёки вспыхнули стыдливым румянцем при воспоминании о том, что произошло несколько часов назад. Он застенчиво спрятал голову на груди у любовника и сварливо проворчал:       — Зад болит.       Джон улыбнулся: Дикон откровенно выпрашивал заботу, и это было хорошо: значит, он не сердится за вчерашнюю игру и хочет продолжения. И правда, отшлепанному заду полагалась особая порция ласки и утешения, и юноша спустился вниз, приподняв герцогу рубаху, чтобы взглянуть на дело рук своих и оценить ущерб.       Зрелище, открывшееся его жадному взгляду, было чрезвычайно соблазнительным.       Округлые, выпуклые небольшие ягодицы Ричарда призывно торчали вверх и слегка покачивались из стороны в сторону, словно бесстыдно хвалясь красными следами, оставленными ладонями любовника. Джон припал к воспалённой тёплой коже губами и аккуратно лизнул покрасневшее местечко. Ричард застонал и потянулся навстречу, прося ещё, и Джон начал ласково вылизывать прохладным языком наказанные половинки, спускаясь вниз и зарываясь носом в нежные складочки под ягодицами. Герцог довольно сопел и вилял задом. Вдоволь поласкав языком нежную фарфоровую кожицу в обеих пещерках, Джон приподнялся над Ричардом и сел на него сверху, прижимая пахом к кровати так, чтобы Ричард вновь возбудился и ещё острее ощутил саднящие после порки ягодицы. Обхватив его бёдра коленями, он начал приподнимать подол рубахи, желая совсем избавить от неё своего любовника.       Но что-то пошло не так. Герцог быстро вывернулся из-под него и рванулся, словно испуганный зверь, сбросив Джона на пол, быстро подполз к изголовью кровати и вжался в него. Уотсон, ошарашенный и недоумевающий, поднялся на ноги, растерянно помотал головой и уставился на Ричарда, не понимая, в чём причина подобной перемены его настроения.       Герцог, скорчившись и прижав к себе подушку, смотрел на него печально, но не гневно, а в уголках глаз подрагивали еле сдерживаемые слёзы. Сердце Джона болезненно ёкнуло, и мысли лихорадочно заметались в его голове: «Что я наделал! Я обидел Дикона, обидел! Но как же это?! Что я натворил? Почему? Что стало не так?» Он сел рядом с кроватью, положил голову на перину, притулившись к ногам Ричарда, и закрыл глаза. В комнате было тихо-тихо, как будто время замерло на месте, и вскоре Джону начало казаться, что он ускользает куда-то в бездну, что случилось что-то непоправимое. «Надо подняться, — подумал он, — и уйти, уйти, но куда?.. И зачем?..» И когда он уже приготовился покинуть навсегда и милого своего герцога, и его покои, тёплая тяжёлая рука легла на его голову, ласково поглаживая и перебирая золотистые прядки, и глубокий баритон тихо и грустно произнёс:       — Прости меня. Прости. То, что ты хотел увидеть, видеть нельзя. Это безобразно, это не человеческая — дьявольская плоть... Ты взглянешь на это и покинешь меня навсегда, а я не хочу этого, видит Бог — не хочу! — А сам подумал в эту минуту: «И не могу. Не выдержу разлуки, не переживу...»       Джон громко и шумно выдохнул: «Слава Господу! Ну, это малая беда, с этим справимся, это ничего, не страшно». Он развернулся, забрался коленями на кровать, сорвал с себя рубашку и предстал перед покрасневшим герцогом во всей своей первозданной красоте. Его толстый, стоящий колом член, увитый синими прожилками, очутился прямо перед лицом Ричарда, и Джон, властно подавшись вперёд, ткнулся им прямо в пухлые губы любовника, который ошалело заморгал и стал обнюхивать возбуждённый орган и тереться о него губами.       — Сейчас я поверну Вас на живот, милорд, и Вы подчинитесь мне, — жёстко сказал Уотсон, схватив сюзерена за волосы и слегка оттянув его голову назад, — а потом я буду любить Вашу спину своим членом так, чтобы Вы как следует усвоили, какие чувства она пробуждает во мне. И если вы ещё раз назовёте своё тело дьявольской плотью, то я устрою адский огонь Вашему заду своими вожжами!       Ричард смотрел на него широко распахнутыми глазами: он уже совершенно не владел собой и был как глина в руках умелого гончара: яички сладостно налились жаром при упоминании вожжей, и в паху опять заныло. Поняв, что герцог полностью покорился и больше не сопротивляется, Джон резко сменил тактику. Юноша нежно уложил любовника на бочок, прижался к нему тёплым животом и прошептал в ухо:       —Давай, Дикон, любимый, перевернись, ты мой хороший, самый желанный, хочу видеть тебя всего, хочу любить тебя, так сильно хочу!       Дикон застонал: он очень желал быть послушным, но Джон был слишком близко, и можно было тереться о его пах, прижиматься к его груди — а ведь так трудно оторваться от милого тела!       Юноша понял затруднения своего лорда и отстранился. Тот со вздохом перевернулся на живот, и Джон оказался сверху, крепко ухватив герцога правой рукой за беззащитный загривок, а левой разрывая на нём рубаху...       И ему открылась злосчастная спина Ричарда Глостера, которую вот уже больше двадцати лет не видел ни один человек на этой грешной Земле: даже слугам запрещалось помогать лорду переодеваться, и никто не имел права войти в купальню, где герцог принимал ванну.       Зрелище и вправду было удручающим: позвоночник напоминал ползущую змею, до того он был искривлён, вплоть до самой поясницы. Левую лопатку венчал огромный горб, на котором торчали утолщённые рёбра, заметные так, будто принадлежали скелету или умирающему от голода. Но кожа на спине была столь же чистой, фарфоровой и тонкой, как и на всём остальном теле, и Джон ласково припал к уродливому горбу губами, покрывая его лёгкими поцелуями и кое-где слегка прикусывая и посасывая. Правой рукой он осторожно массировал позвоночник, расслабляя и успокаивая боль. Почувствовав, что Ричард обмяк под ним, он понял, что можно переходить к главному действу. Юноша взял рукой свой налитый похотью член и пару раз стегнул им любовника по спине, а затем начал сильно тереться стволом о горб. Не в силах кончить от одного только трения, он скользнул Ричарду в левую подмышку, к которой была крепко прижата искалеченная рука, и овладел этой тесной и влажной ложбинкой, такой узкой, что Джон не выдержал и, закричав и задёргавшись от страсти и осознания того, что взял самое потаённое место любимого, излился внутрь.       Отдышавшись после сильного оргазма и дождавшись, пока спадёт возбуждение, юноша скатился на бок и положил руку на голову Ричарду. Тот лежал на животе и не двигался, и Джону опять начало мерещиться, что он где-то ошибся и неверно понял душу возлюбленного, как вдруг герцог вскинулся, резко повернулся к нему и схватил, сжимая в железных объятиях и уткнувшись лицом ему в шею. Лицо было мокрое: Дикон плакал. Но теперь Уотсон не сомневался в природе этих слёз: это были слёзы облегчения, и пусть они льются хоть час, хоть два — когда-нибудь иссякнет этот источник, годами питавшийся от ненависти, презрения и равнодушия — и омытое чистое сердце наполнится светлой радостью искренней любви.