Рыцарь и вепрь

Гордячка Цис

      Утром Джон не вернулся в казарму. Он больше ни разу там не появился: герцог с утра вверил самого себя его заботам, назначив эсквайра Уотсона своим камердинером и оруженосцем. Звание слуги было не в обиду: мелкопоместные дворяне считали за честь служить при дворе королевского брата, и не только в гарнизоне. Место же камердинера было особым: его обычно занимал приближённый к лорду человек, и многие в Миддлхэме были удивлены выбором Глостера: недавно прибывший в замок юноша, не успевший ещё освоиться и приобрести друзей и не имеющий покровителей среди знати, внезапно оказался очень близко к высокой особе. Это была важная и почётная должность, ведь в обязанности камердинера входила забота о самых интимных сторонах жизни своего господина: начиная от его костюма и заканчивая ритуалом омовения.       Несложно предположить, что Джон со всевозможной тщательностью исполнял свой долг, который в данном случае шёл рука об руку с сердечной склонностью. Никогда прежде за Ричардом не было такого ухода: все дни молодого человека — да и ночи тоже, к вящему удовольствию обоих, — были посвящены любимому господину. Герцог и его слуга почти не разлучались: с того момента, как занималась заря, и до позднего часа, когда оба они, утомлённые и счастливые, засыпали в тёплой постели в объятиях друг друга.       Утро начиналось рано: в четыре часа. Джон первые дни пытался вставать прежде герцога, чтобы налить тёплую ванночку для ног, приготовить тазик для умывания и ещё раз проверить выбранное с вечера платье. Но подобное утреннее усердие вызывало недовольство сонного господина, который не хотел отпускать своего Джона из объятий: как только он чувствовал, что любовник пытается выскользнуть из змеиного кольца его длинной правой руки, он немедленно обхватывал его ещё и ногами, заявляя свои права на совместную раннюю дрёму и совместное же пробуждение.       С этим капризом Джон быстро примирился, так как всецело разделял желание Ричарда почувствовать единение с любимым на рассвете, после глубокого сна, в тот ранний час, когда человек возрождается к жизни и готовится продолжить свой тяжкий путь на бренной земле. И да благословенны будут те дни, которые позволяют смертным вступить на эту дорогу рука об руку с родной душой!       После сладкого пробуждения наступало время утреннего ритуала ухода, всегда совмещаемого с самой нежной лаской. Сначала, после посещения уборной, следовало обмыть все потайные места. В покои приносили тазик с тёплой мыльной водой, Джон снимал с герцога ночную рубаху и обтирал его мягкой губкой, ни разу не удержавшись от того, чтобы наградить зад и пах своего лорда крепким поцелуем. Иногда это так сильно возбуждало Ричарда, что юноше приходилось тут же, стоя на коленях, удовлетворять его ртом, временами и не один раз.       За мытьём следовала ножная ванна, после которой Джон легонько растирал больную конечность, оставляя глубокий массаж на вечер. Два раза в день он смазывал ступню Ричарда лечебным бальзамом, который привёз с собой из дома: это должно было улучшить кровообращение, и лекарь рассчитывал, что спустя несколько месяцев ногти и пальцы хотя бы частично восстановят надлежащую им форму. Джон всегда брал любимые ножки на колени, покачивал их, целовал каждый пальчик и после растирания сразу натягивал на них чулки, чтобы сохранить в тепле.       Затем Ричард поднимался, и камердинер облачал его в утренний костюм. Герцог одевался очень просто: всё его платье было чёрным, и он не носил никаких драгоценностей, кроме золотых перстней, украшавших пальцы правой руки. Джон, тем не менее, настоял на том, чтобы в холодное время года герцог надевал под куртку дополнительную фуфайку из тёплой шерсти, и чтобы тонкие чулки сменились на толстые, в три нити. Ричард несмело ворчал, но спорить или, тем более, ослушаться не решался: во всём том, что касалось жизненного уклада, распорядка дня и постели, власть Джона была почти безграничной, а его слово — законом. Герцог догадывался, каким может быть наказание за своеволие, но проверить свои догадки не спешил. Уотсон иногда печально смотрел на него, словно читая его мысли, и думал: «Глупый ты, глупый Дикон. Неужели ты думаешь, что я могу выпороть тебя за проступок? Ты ведь мне самый родной, как же я могу обидеть тебя?» Искренне любя и жалея своего лорда, он даже попытался разорвать ту связь между любовью и физической болью, которую Ричард, видимо, считал для себя естественной. Джон умел причинять такую боль: он был талантлив и изобретателен в подобных забавах, ибо испытывал к ним природную склонность. Тем не менее, будучи человеком благородным и добрым, он никогда не применял свою силу к тем, кто слабее и кто открыто не проявлял желания участвовать в этих играх. И, несмотря на то, что герцог как раз очень этого желал, Уотсон отказался от физических наказаний больше, чем на месяц: ему казалось бесчестным применять их к недолюбленному и обделённому лаской калеке, даже будь он всемогущим правителем. Однако через месяц оголодавший Ричард взбунтовался, и Джон, тяжело вздохнув, сильно его отшлёпал, так что тот кончил от одной только порки, елозя членом между коленей любовника, на которых лежал животом вниз.       В половину шестого начиналась обедня, на которой должны были присутствовать все домочадцы Миддлхэма: от поварёнка до лорда. Герцог не раз с удивлением замечал, что настроение его камердинера резко меняется, как только они переступали порог домовой церкви. В такие моменты Джон бледнел, закусывал губы от еле сдерживаемого гнева, и лицо его каменело, теряя всякое выражение. Глостер не мог понять причины подобных перемен: сам он не был слишком религиозен, но проформу церковного благочестия соблюдал строго, как должно правителю христианских земель и королевскому брату. Он строил храмы и открывал колледжи, способствуя просвещению и наукам, которые, как он полагал, были неотделимы от Церкви и её служителей. Суть католического учения мало интересовала его, равно как и его приближённых — воинов, законников, дипломатов и торговцев, — но он видел в Церкви главную опору короны и дома Йорков, признавал её власть и авторитет и старался поддерживать все благие начинания, зарождавшиеся в её лоне.       Нелюбовь Джона к богослужениям сильно беспокоила Ричарда. Это было небезопасно: папская власть в Англии обладала большой силой ещё со времён первого Плантагенета — короля Генриха, отца Ричарда Львиное Сердце. Его борьба против Архиепископа Кентерберийского Томаса Бекета, хоть и закончилась гибелью последнего, но принесла королю великие унижения и беды, так что он был вынужден подвергнуться обряду покаяния: босым пройти через весь Лондон к могиле Бекета и простоять перед ней на коленях несколько часов на глазах у потрясённых лондонцев.       Глостер был уверен, что сможет защитить любимого от преследования церковников, но подобное противостояние само по себе могло нанести вред и его правлению, и, косвенно, пошатнуть позиции его брата-короля. Поэтому следовало принять меры и выяснить все обстоятельства данного дела.       Однажды вечером, когда они уже легли в постель, Ричард поделился с любовником своими наблюдениями и опасениями, пытаясь выведать, что же так отвращает Джона от молитв и общения со священниками: тот за всё время пребывания в Миддлхэме ни разу не был на исповеди. Уотсон долго молчал, в раздумьях поджимая губы, а затем решился и ответил:       — Милорд, когда я был подростком, в моей жизни произошло нечто такое, после чего я не могу без отвращения переступать порога церкви. Если я расскажу Вам эту историю, она может неприятно поразить Вас и даже оттолкнуть от меня. Я уверяю Вас, что я не колдун и не демон, и я верую в Господа нашего. Но я не верю попам и не собираюсь изливать им душу. Если Вас тревожит это, я буду ходить на исповедь и лгать о своих мелких прегрешениях, как это полагается, но не убеждайте меня любить Ваших святых отцов: я ненавижу их и буду ненавидеть до конца своих дней!       Ричард был крайне удивлён и озадачен той страстью, с которой были произнесены эти слова. Однако ему достаточно было согласия Джона соблюдать приличия и следовать общепринятому церемониалу. Что касается всего прочего — будь Джон колдуном, демоном или даже самим Сатаной, герцог всё равно любил бы его и защищал до последней капли крови. Он обнял своего милого, прижался головой к его плечу и проговорил:       — Я не понимаю, почему ты ненавидишь Церковь, и не буду требовать рассказать мне твою историю, хотя я и хотел бы всё о тебе знать. Когда-нибудь, когда ты будешь больше мне доверять...       — Милорд, я...       — Тсссссс, помолчи сейчас. Когда ты будешь мне доверять, ты раскроешь мне свою тайну, если, конечно, захочешь сам. А сейчас мне нужно, чтобы ты знал: какой бы проступок ты ни совершил, какой бы грех или вина ни преследовали тебя, я всегда буду тебя защищать, и мой дом всегда будет твоим убежищем. А что касается того, что ты не колдун, то, — Ричард перешёл на шутливый тон, — как же ты смог меня так околдовать?       С этими словами он игриво набросился на своего слугу, и в ту ночь они больше не вели бесед, отдав предпочтение не менее желанным удовольствиям.       Обедали теперь лорд и его оруженосец вместе, в покоях герцога. Ричард ел немного, поскольку искривление спины вызывало боли в желудке. После полугода Джоновых растираний калеке стало легче: он немного выпрямился, мог свободнее двигать левой рукой, и больная нога выглядела лучше. Теперь он и питался сытнее: Джон выпаивал его куриным бульоном, по небольшой порции несколько раз в день, справедливо рассудив, что жидкая пища будет доставлять меньше неприятных ощущений.       Дни неразлучной пары были посвящены физическим упражнениям и тренировочным боям. Герцог был гораздо опытнее и сильнее: ни разу Уотсону не удавалось одолеть его в поединке, хотя он честно сражался, не делая снисхождения увечьям соперника. За годы, проведённые в войске старшего брата, Ричард научился уравновешивать свою немощь иными достоинствами: он развил невероятную силу в правой руке, умел ловко уклоняться от ударов противника в самых тяжёлых доспехах и вёл бой на невероятно высокой скорости. Джон восхищался своим господином, пожалуй, не меньше, чем любил его, упорно учился, стараясь перенять у герцога все известные ему тайны военного искусства, и вскоре вполне преуспел в своём учении.       Гораздо хуже дело обстояло с медициной: доступа в библиотеку у Джона не было. Старый монах-смотритель яростно изгонял его, как только юноша появлялся на пороге: очевидно, он каким-то образом ухитрился ощутить неприязнь, которую испытывал оруженосец герцога к представителям его сословия. Гордость не позволяла юноше пожаловаться своему господину, да и времени на чтение совершенно не оставалось: занятия с Ричардом и уход за ним отнимали всё время. Если герцог куда-либо выезжал, Джон обязан был сопровождать его. Если же он вёл приём — Уотсон исполнял секретарские обязанности, ведя протокол встреч. Во время торжественных ужинов юноша прислуживал своему лорду и его супруге, подавая кушанья и разливая напитки. Джон не сердился на господина за это: кто же, как не он, найдёт и положит любимому на тарелку самый лучший и вкусный кусочек!       Даже в вечерние часы, когда гарнизон отдыхал, а герцог сидел за столом в своих покоях и занимался бумагами и счетами, Джон должен был находиться рядом. В такие часы он занимался простой, но кропотливой работой: чинил одежду Ричарда, переписывал начисто дневные протоколы или составлял карту какой-нибудь местности, входящей в герцогские владения.       Ричард всегда ложился очень поздно и спал два-три часа, ибо считал грехом тратить на сон столь короткое время жизни, отпущенное человеку. Но Джон, любивший поспать, завёл в покоях новые порядки: уже в семь часов вечера они ужинали, в восемь начинались банные процедуры и массажи, и в десять оба ложились. Поворчав для виду, герцог подчинился правилам своего камердинера, и вскоре воочию увидел преимущества более здорового образа жизни: в течение дня он успевал больше, соображал лучше, легче принимал важные решения, и они чаще оказывались удачными.       Самым неприятным временем для Уотсона были те дни, когда Ричарду наносил визиты кто-либо из королевского семейства. Джон не терпел родственников своего господина, и тому были веские причины: мало кто в их семье любил последыша-калеку. Старший брат Джордж Кларенс ненавидел Ричарда из-за того, что тот вырвал из его жадных рук владения сироты-невестки и женился на ней, избавив тем самым от жалкого звания приживалки при дворе её сестры, супруги Джорджа. Король Эдуард терпел младшего уродливого брата и даже благоволил к нему, так как Ричард был ему предан и истово защищал границы его королевства от дерзких шотландцев. Но благосклонность эта не была братской любовью — лишь трезвым расчётом и пониманием того, как важны родственные связи для укрепления собственной власти.       Но больше всего негодования вызывала у Джона мать Ричарда — благородная герцогиня Йоркская, Сесилия Невилл. Прозванная в молодости «Рэбийской Розой», она считалась одной из первых красавиц королевства, а другим её прозвищем было «Гордячка Цис», и это имя в полной мере отражало её гневный и взбалмошный характер. Ричард был её младшим поздним сыном, и она яростно ненавидела его за физический недуг, считая его своим позором. Ничто не могло смягчить её сурового сердца: ни выдающийся ум последыша, ни его храбрость и верность своей семье. Мужество и смелость она считала дерзостью, ум — лукавством, преданность братьям — лицемерной лестью. Когда Ричард ещё малышом находился в её власти, она не упускала возможности выместить на нём свой гнев. Но в те времена детство было, на счастье маленького калеки, коротким, и уже в возрасте семи лет он был отравлен ко двору своего будущего тестя, графа Уорвика, чтобы постигать основы военного мастерства, тем самым избавившись от материнской ненависти.       Но, несмотря на подобное отношение к сыну, Сесилия временами всё же бывала в Миддлхэме. Ей нравилась здешняя природа, она дружила с невесткой, Анной Глостер, и любила играть с внуком, маленьким Эдуардом.       Ричард воспринимал её визиты, как неизбежное зло, и почти не общался с матерью, оставаясь при этом неизменно вежливым.       В этот раз гордячка Цис решила нанести визит своему сыну в декабре, приурочив его к дню рождения внука, и планировала остаться вплоть до Рождества. К её приезду в замке провели большую уборку: герцогине приготовили её покои, расположенные лично Ричардом как можно дальше от своих, принарядили служанок, и на кухне начались приготовления к торжественному обеду в честь прибытия высокородной дамы Йорк.       Ранним морозным утром четырнадцатого декабря герцог Глостер, облачённый в парадное одеяние, подобающее торжественному случаю, выехал со свитой к воротам замка встретить свою мать. К этой встрече особенно тщательно готовился Джон, решивший, в силу некоторой наивности и веры в справедливость мироустройства, свойственных его юному возрасту, продемонстрировать Сесилии Невилл истинную красоту и благородство её сына и тем самым растопить её ледяное сердце. Плодом его усилий был, во-первых, новый наряд, сшитый для герцога по настоянию молодого камердинера: бархатный чёрный дублет, расшитый серебром, так идущим к серо-зелёным глазам Ричарда, и чёрный же шёлковый плащ, подбитый благородным мехом горностая. Во-вторых, всё утро Уотсон потратил на то, чтобы как следует обиходить герцога и навести внешний лоск: он тщательно выбрил Ричарда, расчесал его короткие, вымытые с вечера кудри и ровно остриг красивые миндалевидные ногти на длинных пальцах. Джон смотрел на своего любимого, с иголочки одетого, господина с неприкрытым восхищением, вызвав у того грустную улыбку: он лучше знал свою родительницу и прекрасно понимал, что та и не заметит перемен в облике ненавистного ей сына.       Но она заметила.       Выйдя из кареты и приблизившись к спешившемуся Глостеру и его склонившейся перед ней свите, она окинула Ричарда быстрым насмешливым взглядом, и громко произнесла:       — Однако, сын мой, Вы хорошеете и хорошеете с каждым годом. Скоро Вас можно будет считать первым кавалером королевства. Как жаль, что Вы так редко появляетесь при дворе. Ах да, там же бывают танцы... А вы, по слухам, их совсем не жалуете!       Ричард побледнел, но ничего не ответил матери на её колкий выпад. Предложив герцогине руку, он торжественно провёл в её комнаты, и, уже распрощавшись с Цис и проследовав в свои покои, вдруг обнаружил, что его оруженосец куда-то исчез.       Джон Уотсон мчался прочь от господских помещений по галереям замка, изрыгая проклятия и размазывая по лицу злые горькие слёзы. Не разбирая дороги, он то и дело оказывался в тупиках узких коридоров и метался там, словно раненый зверь, колотясь головой и руками о толстые замковые стены. Он в кровь разбил себе костяшки пальцев, представляя на месте каменной кладки лицо Рэбийской Розы, воображая, как превращает эту высокомерную маску в бесформенное месиво из костей и плоти. А потом ему вспоминались глаза Розы — такие же, как у её сына, прозрачные, цвета речной воды, и он садился на пол, обессиленный, в беззвучных рыданиях: «Боже! Как Ты несправедлив! Какой же мир Ты создал? Как позволил этой женщине родить столько детей: ведь разве она мать?! Даже медведица оближет хромого медвежонка и посадит себе на спину, чтобы спасти от волка или лисы! Даже волчица не обделит своим молоком слабого детёныша! А эта тварь в человеческом обличье ходит в Твою церковь и молится Тебе, испрашивая благословения... Неужто Ты слышишь её?»       Несомненно, в своём гневном воззвании к Господу Джон о многом позабыл. На самом деле, он рос среди крестьян своего поместья, лечил их, сначала вместе со знахаркой Мэри Энн, а потом и в одиночку, и видел то, что обычно скрыто от глаз молодых людей его происхождения. Он видел, как родители заморили голодом грудного ребёнка, родившегося одноруким, на его глазах пьяный кузнец пытался утопить в реке двух младших детей, зашитых в мешок, и только вмешательство старого Уотсона спасло малышей от расправы. Причина этой жестокости была ясна: нравственное отупение, происходившее в народе по причине бедности, невежества и тяжёлого жизненного уклада, ставящего семьи на грань выживания. Джон, в целом разделявший многие предрассудки своего времени, считал этих тёмных людей неизмеримо ниже себя и потому готов был прощать им то, чего не мог понять и принять в собственном сословии. Герцогиня, обратившая жестокие слова к сыну-калеке, казалась ему чудовищем, гораздо большим, чем тот самый злосчастный кузнец.       Обессилев от слёз и гнева, Джон спустился вниз и вышел во внутренний двор, стремясь глотнуть свежего воздуха. В задумчивости шёл он вдоль крепостной стены на север и оказался в парковой части замка, где росли большие деревья, а в теплице были устроены цветник и небольшой огород, в котором росли лечебные травы. Немного успокоившись, юноша принялся рассматривать растения и перечислять в памяти их полезные свойства: вот тимьян, им лечат кашель; а это шалфей, помогающий от воспаления желудка; вот ревень и сенна, они сильно слабят, а, если их смешать, то можно даже вызвать внезапную сильную слабость кишечника. Но вреда они не наносят.       Не наносят?       В голове Джона промелькнула шальная мысль, заставившая его тихо рассмеяться. Сначала он отмахнулся от неё, посчитав легкомысленной и даже опасной. Но чем дальше, тем сильнее она укоренялась в мозгу отчаянного юноши, превратившись в намерение, а затем и в твёрдое решение.       Эсквайр Уотсон замыслил месть.