Рыцарь и вепрь

      

Герцогский суд

      Покинув оранжерею, Джон какое-то время бесцельно побродил по двору, обдумывая свой план возмездия и прикидывая, как его возможно осуществить. Основная хитрость заключалась в том, чтобы не попасться самому и чтобы его лорд никогда ни о чём не догадался: расстраивать Ричарда ему хотелось бы меньше всего.       Размышления были прерваны испуганным криком слуги, бежавшего навстречу:       — Сэр Уотсон! Сэр Уотсон!       — Что тебе, Сэм, чего ты орёшь?       — Милорд герцог ищет Вас, уже гневается, куда, мол, Вы запропастились! Он в своих покоях, требует Вас!       — А который час?       — К обеду давно уж прозвонили!       Джон удивился: оказывается, он отсутствовал более двух часов. Понятно, отчего герцог разозлился: такого между ними заведено не было, да и расставаний Ричард не любил и боялся. Джон имел право уединяться для посещений уборной или бани, но более длинные отлучки ему не дозволялись. Конечно же, прямого запрета на этот счёт не было, но каждый раз, когда он покидал господина более, чем на полчаса, Ричард встречал его расстроенным лицом и потом долго и горестно молчал, надувшись и нахохлившись, как замёрзшая зимой ворона. А сегодня ещё и эта злосчастная утренняя встреча: чёрт возьми, ну и денёк!       Юноша помчался в комнаты герцога. Господина своего он нашёл в спальне: тот сидел в кресле, откинувшись назад и прикрыв глаза. Перед ним был накрытый на двоих стол, но обед был не тронут. Джону стало стыдно: он поддался собственному гневу и оставил любимого в тот момент, когда тот так нуждался в утешении и ласке! Он подошёл к креслу, стал перед ним на колени, осторожно взял Ричарда за руку и стал робко целовать её. Герцог не двигался. Джон вздохнул, положил ему голову на колени и затих. Казалось, в молчании прошла вечность, когда он почувствовал, как тонкие пальцы нежно перебирают ему волосы.       — Джон, скажи мне, чего ты хочешь? — раздался вдруг хриплый полушёпот. Юноша с удивлением поднял глаза и застыл: лицо Ричарда было искажено болезненной гримасой: губы крепко сжаты, уголки опущены, вокруг рта залегли горестные складки. Веки опухли, как будто от слёз, и в глазах читалась безмерная застарелая усталость.       — Скажи мне, какие у тебя желания. Я выполню всё, чего бы ты ни попросил, — сказал герцог ровным и каким-то бесцветным голосом.       «Странно всё это, — подумал Уотсон. — Сидит несчастный, горюет, спрашивает о желаниях... А и вправду, стоило бы поймать его на слове. Чего я хочу? Так: во-первых, можно заставить его пить на ночь кислое молоко, а то запором уже вторую неделю мается, а на молоко фырчит, как избалованный домашний кот. Во-вторых что? Отослать его мамашу? Э, нет. На это он не согласится, а, кроме того, надо же испытать на ней мой новый рецепт: миледи заслуживает особой заботы. А! Вспомнил! Библиотека! Как же я мог забыть?!»       Воодушевлённый и обрадованный мыслью о книгах, Джон радостно вскочил и забегал по комнате. Глостер смотрел на него тоскливо и почему-то горько усмехался.       — У меня есть два желания, милорд! Вы обещаете выполнить оба?       — Обещаю, — глухо просипел тот.       — Тогда вот что. Во-первых, Вы будете пить кислое молоко каждый вечер, в течение месяца. Нет, двух месяцев! Без споров, милорд, по первой просьбе.       Лицо Ричарда вытянулось, и на нём появилось какое-то непонятное Джону выражение. Он видел такое у крестьян своих деревень и называл тех, кто так глядел, «тупой, как старый валенок». Однако к правителю Севера такой эпитет явно был не применим, и гримаса эта осталась для юноши загадкой.       — И второе, — тут Джон несколько смутился и замялся, — я бы хотел... Вы ведь не будете против... иногда посещать библиотеку! Эта старая задница, то есть, я хотел сказать, святой отец... гонит меня прочь! — последнюю фразу лекарь выплюнул с явным возмущением. Потом подумал малость и мечтательно улыбнулся, — там есть такие книги, милорд... полные списки с трудов Разеса. На латыни! Это большая редкость, не в каждом монастыре имеется!       Тут Джон осёкся. Ричарда трясло в его кресле: его било какой-то странной лихорадкой, и он громко всхлипывал. Юноша кинулся к своему господину, в ужасе от происходящего, и залепетал слова извинения; руки его заметались по телу герцога в безумной попытке успокоить, утешить, остановить этот страшный приступ.       Ричард внезапно схватил его за плечи, крепко прижался и, вдруг тут же отстранившись, взял рукой за подбородок и поднял к себе его лицо. Тут Джон понял, что он плачет и смеётся одновременно, икая и шмыгая мокрым от рыданий носом. Ничего не понимая, юноша выскользнул из его объятий, подхватил на руки и понёс на кровать. Опустив Ричарда на подушки, он лёг рядом, быстро сорвал с них обоих одежду и, накрывшись одеялом, крепко охватил плачущего руками и ногами, устроив его мокрое лицо на своей груди и ворча что-то про вожжи и красную задницу. Тот ещё немного повыл, повозился на груди своего любовника и, наконец успокоившись, пролепетал, что с библиотекарем поговорит завтра же, а мерзость эту пить не будет всё равно. Джон, укачивая его, в ответ на это заявил, что он никак не ожидал от правителя и королевского брата нарушения его обещаний спустя всего лишь пятнадцать минут после того, как те были даны. Королевский брат притих, взял в рот Джонов сосок и начал лизать и сосать, причмокивая и сопя. Через несколько минут он уснул, а за ним провалился в сон и его утомлённый и озадаченный камердинер.       Торжественный обед по случаю прибытия герцогини должен был состояться только на следующий день, поэтому Ричард позволил себе в тот вечер отсутствовать в трапезной. Джон приказал страже у покоев сомкнуть копья, как знак того, что правитель отдыхает и беспокоить его сегодня не следует. Приёмы и дела были отменены, и любовники проспали до вечера, как убитые.       Джон открыл глаза, когда за окном уже была чёрная ночь: в декабре темнело рано. Комната была погружена во мрак: свечей слуги не зажгли, и только в камине догорали дрова и тлели раскалённые угли, чьи красные отблески создавали на стенах старого замка причудливую игру теней. Вскоре взошла луна, прочертив серебристую дорожку света прямо к изножью кровати, и Джон несколько минут тихо забавлялся, пытаясь поймать пальцами ноги эту таинственную ночную змейку.       Перевернувшись на живот, он посмотрел на своего Дикона: тот спокойно спал на боку, свернувшись калачиком, по-младенчески надув губы и тихонько, сладко посапывая. Очевидно, тревоги и горести этого дня оставили его, и его сон ничем не был омрачён. Ричарду довольно часто снились кошмары, иногда они преследовали его много ночей подряд. Постепенно Уотсон научился с ними справляться: обычно хорошо помогали горячая ванна, растирания и долгие часы любви, когда Джон, бывало, изматывал Дикона так, что тот, истощив чресла, проваливался в глубокий сон без сновидений.       В качестве последнего средства оставалось наказание. Двадцать-тридцать хлёстких шлепков ладонью по фарфоровому заду и нежным ляжкам обеспечивали несколько спокойных тихих ночей.       Когда-то, ещё будучи подростком, Джон, наблюдая за людьми вокруг, придумал забавную игру. Он вообразил, будто в каждом взрослом мужчине или женщине живёт ребёнок, обычно прячущийся, но иногда неистово рвущийся наружу, причём в самый неподходящий момент. Следить за этими таинственными детьми, угадывать их возраст, а то и вызывать на свет Божий по своему желанию стало любимым занятием юноши на многие месяцы.       Взять, к примеру, старого Уотсона, отца Джона. В его душе живёт десятилетний мальчишка, которого хлебом не корми — дай пошалить и подурачиться. Вон он, несётся безумным галопом вдоль опушки леса, то поднимая лошадь на дыбы, то перемахивая через огромные кучи валежника. А вот играет со щенками на псарне, устраивая весёлую возню.       Его мать постарше: это юная мечтательница лет двенадцати, только вступающая в тот возраст, когда девушка могла стать женщиной. Это мама, заплетающая его сестре косы и выбирающая шёлковые розовые ленты. Это мама, читающая вслух баллады о бедном трубадуре и его белокурой невесте. Мама, плачущая при виде застреленного отцом лисёнка.       Сейчас, любуясь спящим Ричардом, Джон впервые ясно увидел, какого возраста его душа: Дикон был ещё совсем малышом, лет двух-трёх — так отчаянно нуждался он в ласковых объятьях, так льнул к груди, так боялся одиночества. Это вызвало у юноши волну умиления и нежности. Он снова улёгся на бок рядом с возлюбленным и погладил его по больной спине. Тот откликнулся на ласку даже во сне, потянувшись и смешно заурчав. Джон снова погладил его, и Ричард открыл свои прекрасные глаза, сейчас при свете луны казавшиеся Джону серебряными, с зеленоватым змеиным отливом.       Долго-долго они смотрели друг другу в глаза, любуясь каждый своим маленьким божеством: Джон — русалочьими очами, заманивающими его куда-то в неведомую бездну, Ричард — чёрной властной синевой, увлекающей к небесным далям. Уста любовников сомкнулись, и мрачная декабрьская ночь разбилась на мелкие осколки о яркие всполохи их страсти, озарившие стонами, криками и счастливым смехом мрачные герцогские покои замка Миддлхэм.       День тринадцатого декабря в герцогских владениях ознаменовался двумя событиями, вводившими в трепет обитателей замка уже не один месяц, и почти без перерыва следовавшими один за другим. Утром, сразу после раннего обеда, должен был состояться Большой герцогский суд. На этом суде разбирались самые важные и сложные дела, решения по которым были судьбоносными и могли как вернуть человеку давно утерянную надежду и возродить его к жизни, так и низвергнуть его в пучину кровавого отчаяния и смертной муки. Суду предстояло завершиться праздничным ужином в честь Сесилии Невилл, и подобная смена декораций никого не смущала: в те суровые времена веселье и страдание часто шли рука об руку, и власть имущие, только что приговорившие к мучительной гибели мужчину, женщину или ребенка, могли искренне веселиться на шумном пиру, хохоча над бродячими артистами и придворными шутами.       В этот злополучный день приговор предстояло выслушать трём преступникам, чьи деяния, будь они доказаны, заслуживали самой суровой кары. Подобные случаи герцог предпочитал рассматривать лично, не перекладывая на местных судей бремени вынесения столь жестокого вердикта. Ещё одним новшеством правления Ричарда был строгий запрет на феодальный суд, если речь шла о жизни и смерти. Баронам и эсквайрам земель Севера было позволено единолично решать мелкие споры и наказывать своих крестьян за небольшие провинности. Дела об убийствах, колдовстве, государственной измене, а также серьёзные имущественные тяжбы, способные привести к междоусобным распрям, рассматривались в городском суде Йорка. Самые же страшные преступления подлежали юрисдикции герцогского суда.       Наскоро убрав и вымыв холл после трапезы, слуги внесли большие деревянные скамьи, расставив их по обеим сторонам от возвышения, где заседал Высокий судейский совет: самолично герцог Глостер и его помощники, кузен Бэкингем и законник Уильям Кэтсби. Скамьи предназначались для зрителей. Обвинитель и защитник стояли за кафедрами справа и слева от судей, рядом с обвинителем был стол секретаря суда, а в центре холла установили стул для обвиняемого, часто не способного стоять на ногах от пыток или слабости, вызванной длительными лишениями тюремного заключения.       К двенадцати пополудни все достопочтенные участники суда собрались в холле, ожидая появления высочайшей персоны. Наконец, двери распахнулись, и герцог Глостер вошёл в зал, медленно проковыляв весь путь до своего подиума и не без запинки поднявшись к нему по нескольким ступеням. Уотсона рядом с ним не было, что немало удивило придворных: они привыкли считать оруженосца чуть ли не тенью своего господина. В тот день он был освобождён от секретарских обязанностей — впервые за много дней! — и получил разрешение посетить в свободные часы библиотеку (герцог здраво рассудил, что отпустить Джона на время публичного собрания будет наименее болезненно для него самого: расставание в иные часы было бы слишком тяжёлым испытанием).       Заняв место председательствующего, Глостер сделал знак рукой, что послужило сигналом к началу процесса. Ввели первого обвиняемого. Это был бедный старик, худой и измождённый, с горестно застывшим испуганным лицом. Тюремщик грубо толкнул его, усаживая на стул , и тот скорчился, выпучив от страха слезящиеся, водянистые, выцветшие от старости глаза. Ричард нахмурился:       — В чём обвиняют этого человека?       Обвинитель, толстый и важный законник, взволнованно откашлявшись, объявил:       — Ваша милость, это простолюдин Томас, крестьянин Вашего вассала, барона Джеймса Годфри. Он обвиняется в убийстве сына своего господина.       По залу пронёсся возмущённый ропот. Убийство дворянина простолюдином было преступлением редким, неслыханным по своей дерзости и караемым самой страшной смертью — колесованием. Отец убитого юноши присутствовал здесь же. Это был крупный и сильный человек, апоплектического сложения, с красным лицом и большим чувственным носом, крылья которого гневно раздувались при каждом шумном вздохе. Он стоял, сжав зубы и с ненавистью глядя на старика, но вмешиваться в процесс не смел, из страха перед герцогом. Ричард резко взмахнул рукой, и шум стих:       — При каких обстоятельствах произошло убийство?       — Милорд, — поспешно ответил обвинитель, — обстоятельства данного дела, несомненно, просты, хотя и трагичны. Юный Эштон во время конной прогулки заблудился и попал на крестьянское подворье. Он зашёл в дом, дабы попросить воды, но хозяин дома, присутствующий здесь простолюдин Томас, набросился на благородного юношу с топором и жестоко зарубил его, отняв молодую, исполненную надеждами и...       Ричард нетерпеливо сморщился и прервал напыщенную речь выступающего:       — Как выглядел погибший и чем он был вооружён?       Толстяк несколько стушевался: он явно не понимал, к чему ведёт Его Светлость:       — Милорд, выглядел он... как бы это сказать... Ужасно! Голова рассечена топором, от макушки почти до глаз. А так это был красивый юноша в полном расцвете лет, ростом примерно с меня и...       — И весом, надо полагать, тоже? — поинтересовался Глостер.       — Я бы сказал, что несколько крупнее... Он был около шести пудов весу, так бы я сказал. Что касается оружия, то при нём был, конечно же, меч, как и подобает дворянину, а также кинжал и небольшой нож.       Глостер поджал губы и подытожил:       — Итак, молодой человек, рослый и крупный, обладающий, очевидно, немалой силой, приходит на крестьянский двор, вооружённый мечом, кинжалом и ножом, чтобы попросить воды? И на него нападает вот этот жалкий старик, щуплый мелкий недомерок, с топором, вышибает из руки меч и затем ударом сверху рассекает голову почти на две половины? Интересные, крайне интересные обстоятельства дела... Хм, — голос Ричарда начал приобретать угрожающий оттенок.       Зал затих: никто не понимал, что именно происходит в суде, но обвинитель побледнел, как смерть, а защитник, угреватый молодой человек лет двадцати, помощник шерифа, растерянно завертел головой, не понимая, надо ли ему что-нибудь сказать или лучше молчать, пока сильные мира сего не разберутся во всём без участия его скромной персоны.       Старик крупно дрожал на своём стуле. Герцог жестом подозвал его тюремщика и приказал подвести обвиняемого. Очутившись перед Ричардом, тот упал перед ним на колени, окончательно потеряв дар речи от ужаса перед правителем, о величии и устрашающей внешности которого он был, несомненно, наслышан. Герцог усмехнулся: очевидно, слухи не показались крестьянину преувеличенными:       — Томас, — произнёс он мягко, — ты понимаешь, в чём тебя обвиняют?       — Да, милорд, — прошептал тот, не смея поднять головы, — я виноват, я признаю вину... прошу Вас, позвольте мне умереть!       — Раз ты признаёшь вину, то можешь рассказать суду, как совершил своё злодеяние. Говори! — велел герцог.       Старый Томас вдруг перестал дрожать. Он поднял голову и посмотрел герцогу прямо в глаза. Взгляд его оказался на удивление осознанным и спокойным, как будто несчастный принял некое внутреннее решение, понятное только ему самому, и примирился с его последствиями:       — Я убил молодого эсквайра, милорд. Он зашёл попросить воды, и я... я не знаю, что на меня нашло. Я убил его топором.       Ричард вперил в старика тяжёлый взгляд и медленно произнёс:       — Ты лжёшь своему государю. Это тяжкий грех, Томас, подумай. Расскажи правду, и я смогу смягчить твою участь.       Томас ничего не ответил. Он вновь склонил голову и застыл на коленях перед герцогом, отрешённый и молчаливый, как будто собственная судьба его более не волновала. Защитник вновь растерянно оглянулся: он выступал в этой роли первый раз, да и влияние его было ничтожно. К процессу он не подготовился, так как обвинитель, его патрон, обещал ему формальное участие в деле, а подсудимый, бедный простолюдин, его вовсе не интересовал.       Ричард обратился к шерифу Джонсу, высокому худому человеку с желчным лицом:       — Шериф, ты вёл это дело с самого начала и видел тело убитого. Каким образом был нанесён удар?       — Простите, милорд, я не понимаю Вашего вопроса. Эштон Годфри был убит топором, милорд, как и утверждает почтенный обвинитель, — залебезил шериф.       Герцог нетерпеливо щёлкнул пальцами:       — Ты слишком глуп для этой должности, шериф. Как был нанесён удар? Спереди, сзади, сбоку? Как по-твоему, был ли удар силён?       Шериф съёжился и испуганно ответил:       — Несомненно, сзади, милорд. И я бы сказал, что сверху. Рана, в основном, на макушке, нос и губы не тронуты.       Отец убитого побледнел и покачнулся; слуги подхватили его под руки, дабы удержать от падения.       — Итак, Томас, — Ричард вновь обратился к обвиняемому, — ты утверждаешь, что молодой Эштон вошёл в твой дом, попросил воды, ты зашёл сзади, держа в руках топор, и ударил его, а он даже не пытался защитить себя?       — Да, милорд, — упрямо мотнул головой старик.       — А где в это время был его меч? Он, что же, не пытался себя защитить?       — Я не помню, милорд... Я ничего не помню, кроме крови и слёз, кроме криков... Оставьте меня, будьте милостивы, дайте мне спокойно умереть! — в отчаянии прошептал Томас.       — Чьи слёзы, старик? О чьих слезах ты говоришь? — быстро спросил Ричард.       Томас заледенел от ужаса. Он понял, что проговорился. Дальше скрываться не было смысла. Он горестно скривил губы, но не заплакал, а тихо сказал:       — Моей девочки, милорд. Это были слёзы моей дочки Мэг. Это она кричала, когда молодой эсквайр набросился на неё и... и взял силой то, что обычно девушки отдают мужу после венчания, да лет на шесть-семь позже моей Мэг. Ей ведь всего семь лет, бедняжке... Я зашёл в сарай — он лежал на ней, а она кричала. Ну я и поднял топор...       — Почему же ты пытался мне солгать? — уже мягче спросил Глостер.       — Барон Годфри сказал мне, что, если я скажу, как он велит, то мою девочку отправят в хороший монастырь, и он даст монахиням денег, чтобы они приняли её и не обижали. А так что её ждёт? Голодная смерть? Или тюрьма для попрошаек, а то и хуже того, — тут старик не выдержал и зарыдал.       Краснолицый барон дёрнулся и взвизгнул:       — Он лжёт, нищая тварь! Милорд, прошу Вас, не слушайте его!       Ричард, не повернув головы в его сторону, подозвал шерифа:       — Джонс, ты видел девочку?       — Да, Ваша милость,— неохотно пробормотал Джонс.       — Она была изнасилована?       — Не знаю, милорд... Но кровь из-под неё текла, это верно. Только мы на это внимания обращать не стали, не до неё было, когда такое дело, что дворянин убит.       Ричард ничего не ответил ему. Он молчал, сурово нахмурив брови, и в зале воцарилась гробовая тишина: никто, даже отец погибшего, не смел издать ни звука, ибо было ясно, что герцог обдумывает свой приговор, и он предопределит судьбу всех участников этого трагического и страшного дела.       Наконец, герцог разомкнул уста и заговорил. Он говорил медленно, и голос его, низкий и грудной, грозным набатом зазвучал в стенах Миддлхэма, отражаясь гулким эхом от его каменных стен:       — Я выслушал все обстоятельства этого дела. Преступление, совершённое Томасом из баронства Годфри, ужасно. Поднять руку на своего господина — тяжкий грех. Это равносильно предательству Господа нашего, Иисуса Христа, совершённому проклятым Иудой. Но Господь наш Иисус и его Церковь учат нас, властителей этой земли, быть добрыми пастырями нашим вассалам, наставлять их и вести по праведному пути в Царствие Небесное. Был ли Эштон Годфри добрым пастырем своему крестьянину? Нет, не был. Он вошёл на его подворье алчущим волком, ищущим лёгкой добычи. Нет большего зла, чем погубить невинное дитя, и нет оправдания деянию Годфри!       — Томас, — Ричард обратился к застывшему от горя и ужаса старику, — ты убил своего господина и заслуживаешь смерти. Но смерть твоя не будет столь ужасной, как велит закон. Мы оказываем тебе своё милосердие и благоволение: ты будешь повешен, а не колесован. Дочь твоя поступит под наше покровительство, и будет со временем выдана замуж за достойного человека.       Старик не нашёл в себе сил что-либо ответить герцогу: он лишь подполз к нему на коленях и молча уткнулся губами в его туфлю, обливаясь слезами.       — Барон Годфри! — голос Глостера зазвучал громче, и в нём слышался гнев, — твой сын преступил все законы божеские и человеческие. Ты несёшь за него ответственность. Я накладываю на тебя штраф в пользу Северных земель и города Йорка, в размере тысячи фунтов.       Барон покраснел и стал хватать ртом воздух: это была огромная сумма, размером в его два годовых дохода. Но герцог не остановился на этом:       — Помимо этого, я обязую тебя выплатить дочери Томаса сумму в пятьдесят фунтов единоразово.       Барон тяжким грузом осел на руки своих слуг: это был сокрушительный удар по его состоянию и будущему его семьи. В эти проклятые дни он лишился не только сына, но и, возможно, всего своего капитала. Ему хотелось упасть на колени перед Глостером и просить о милосердии, но гордость остановила его. Он по-прежнему не считал поступок своего сына преступлением и не признавал справедливым приговор суда. Годфри всё же нашёл в себе силы выпрямиться и посмотреть Ричарду прямо в глаза: пусть сейчас он вынужден подчиниться, но настанет час, и месть настигнет горбатого тирана — эта мысль была единственным утешением разорённого барона, с позором покидавшего судилище, где он рассчитывал быть победителем.       Ричард наложил штраф также на обвинителя и шерифа — за попытку ввести высокий суд в заблуждение, и на этом рассмотрение дела завершилось. Сходя с возвышения в объявленный перерыв, он кинул взгляд на входную дверь, и глаза его вмиг потеплели, а губы тронула лёгкая улыбка: около входа стоял его Джон, вернувшийся из библиотеки, и с восхищением и нежностью смотрел на своего лорда. Он успел застать окончание процесса, и был растроган справедливостью и милосердием Ричарда, и его глубокая любовь была в очередной раз подкреплена искренним уважением к душевным свойствам лорда Севера.