Привет, Чайна

Фотографии. Те мерзкие снимки на телефоне Окиты стали её слабостью и доказательством его превосходства. Кагура хотела выкрасть их, отобрать телефон силой при необходимости, но ни в следующий, ни в последующие дни не находила его в одежде Сого, когда он наконец засыпал. Она могла бы заявить о шантаже и мошенничестве, о том, что её заставили, если бы фотографии где-нибудь всплыли. Но сразу возникал вопрос: что же Кагура скрывает ото всех, что позволяет преступнику так нагло пользоваться собой? Пьяный секс, любовь к Гинтоки — сомнительные вещи для оправдания. Именно поэтому Кагура не могла позволить кому-либо узнать о позорных снимках. Полный контроль и постыдная покорность, острая боль и тихое «люблю тебя» в темноте. Она смогла бы стерпеть всё: и грубость, и жестокость, и странную привычку Сого перекрывать ей кислород, подбираясь к пику, но жалкое «люблю» подкосило её. Кагура была в растерянности. «Нездоровая любовь садиста», — подумала она и горько усмехнулась не в силах поверить в это. В то время солнечные лучи заполнили комнату своим светом, добравшись до глаз девушки. Она отвернула голову от окна и неожиданно встретилась взглядом с Гинтоки. — Проснулась-таки, — он зевнул, почёсывая за ухом. — Отаэ-сан заболела, и Шинпачи сидит теперь с ней, а что это значит? Правильно, завтрак на тебе! Гинтоки не хотел думать о вчерашнем. Подумаешь вспылил, с кем не бывает? Тем более он имел на это право: девчонка совсем отбилась от рук. Всю неделю пропадает непонятно где, возвращается за полночь. С ней же может что-нибудь случится, если уже не случилось… Гинтоки сразу же отбросил эту мысль и продолжил: — Я хочу омлет. — Хорошо, — спокойно ответила Кагура, — дай мне только переодеться. Саката удивился тому, как легко она согласилась. Обычно её было не заставить готовить или убираться. «На мне Садахару, а на вас с Шинпачи всё остальное», — быстро тараторила Кагура, выбегая на прогулку с любимой гигантской собакой. «Наверно, завтрак можно будет растолковать как извини. Извини, Гин-тян, за то, что беспокоился, за то, что месил вчера грязь под дождем в поисках меня, за то, что я пропадаю неизвестно где, а главное, неизвестно с кем», — думал Гинтоки, явно начиная раздражаться. Он никогда не был дураком и прекрасно понимал, что его Кагура определенно связалась с плохой компанией. Дав себе обещание, что сегодня уж точно всё выведает у неё, Саката обернулся лишь на секунду, чтобы закрыть за собой дверь, и встал как вкопанный. Кагура, успевшая снять верхнюю часть пижамного комплекта, стояла спиной, и на её маленькой белоснежной лопатке красовалась небольшая синяя полоса. Мгновенно вскипевшая ярость вырвалась наружу, и Гинтоки, преодолев за секунду расстояние от двери до Кагуры, с ожесточением схватил её за руку. — Что это? — спросил Саката безэмоциональным голосом, явно сдерживая свою злость. — О чём ты, Гин-тян? Я не понимаю… — На твоей спине, — он подвёл её к зеркалу и развернул лицом к себе. Кагура замерла, когда наконец увидела маленькую синюю полоску, определённо оставленную мужским кожаным ремнём. Из её головы сразу же вылетели мысли о том, что она стоит обнаженная перед Гин-тяном, что её грудь касается его груди: она думала лишь о том, как это вообще возможно. Все раны заживают на Ято быстро, неужели эта стала исключением? Она точно не видела её раньше, хотя уже и не осматривала себя так досконально после каждой встречи с Сого, как в первые пару дней. Эй было противно смотреть на себя. Но эта мерзкая метка, его метка, не исчезла за целую ночь. Видимо, постоянная усталость и стресс все-таки сказались на ее способностях Ято, истощили ее. — Что это?! — Гинтоки акцентировал внимание на слове «это». — Гин-тян, я… я… Она смотрела в его глаза, пытаясь понять, что скрывается за ними, но видела лишь своё отражение, маленькое и ничтожное. Одёрнув руку, которой хотела прикоснуться к щеке Гинтоки, Кагура закрыла глаза, чтобы те не наполнились слезами. Он осторожно положил ладони на её плечи, тяжело выдыхая воздух и успокаивая себя. — Не молчи, — шёпотом произнёс Гинтоки, — скажи мне, что происходит?! Но Кагура не ответила, а лишь приблизилась плотнее к широкой груди и прижалась к ней, как раненая птичка к холодному стеклу в морозное утро. И Сакате только и оставалось что обнять её как можно крепче, нежно погладить обнажённую спину, тихо прошептать: «Я рядом», — и не отпускать эту птичку уже никогда.