Ipso jure. /лат. «В силу закона.»

— М-а-а-а-м, ну выпусти меня! Мне домашку по зельям надо делать! Ситуация у Рогозина-младшего была практически безвыходная: Рогозина наказала собственного сына неделей домашнего ареста — за чересчур длинный язык, разрешая выползать на улицу лишь чтобы выгулять Лаки. — Сам виноват, — послышался короткий и лаконичный ответ, — так, я на работу, прошу вымыть посуду, прибраться и… хоть что-то сделать на ужин. — Как я тебе это сделаю — для этого нужно пойти в магазин! — с раздражением отозвался парень, — а я — наказан тобой! — Значит приготовить из того, что есть в холодильнике. Я пошла, будь умницей… Рогозин резво встал из-за стола, скорчил мину на лице, и, громко хлопнув кухонной дверью, прошел в другую комнату, всем своим видом выражая протест. Лаки залаял и так же, судя по всему, выразил мужскую солидарность — побежал за хозяином. Галина Николаевна покачала головой, захватила сумочку на выходе и закрыла входную дверь на все замки. Шел второй день, а она от выходок Вячеслава сама была готова лезть на ближайшую стенку. Он начисто ее игнорировал; все сказанные ею ему фразы проходили мимо ушей — а если он и отвечал ей, то с такой неохотой и раздражением, что продолжать разговор далее было бессмысленно. Из своей комнаты он выходил только по крайней нужде, и только когда еда была на столе. Как только она попыталась войти в его комнату, то он одаривал ее таким красноречивым взглядом, который выражал, что она, по его мнению, тут явно лишняя. И говорил вслух, что она мешает выполнять ему его домашние задания. Старик Рогозин, как мог, пытался помирить их, но все время терпел фиаско. В итоге он с трудом усадил одну из противоборствующих сторон за стол — Рогозина явилась с работы, и устало взглянула на отца-старика, понимая, что за этим сейчас последует. — Пап, давай не сейчас! — Нет, Галь, прости. — Отрицательно покачал головой Николай Рогозин. — Не могу. Ты начала отдалять от себя сына, а это очень большая ошибка! — Пап, но он же… — Я знаю, что тебе было обидно. Тем более, ты меня уж извини, ты не предполагала, что он уже начнет свои первые романтические отношения, тем более, сразу почти после краха твоих… — Папа! Он еще ребенок! Он сам не знает, чего именно хочет! — нетерпеливо отозвалась она. — Нет, Галь. Он, напротив, более чем серьезен. Тебе придется учитывать его пожелания… пусть не сейчас, так потом! Он уже начал превращаться в юношу, затем он станет мужчиной… Но тебе не так-то просто с этим смириться, с твоим-то характером. — Я в его возрасте не о… парнях-девочках думала, а об учебе. — Ты была на ней зациклена. Ты вцепилась в нее как клещ. Ты хотела забыть о своей боли, заглушить ее… Это была моя, едва ли не главная ошибка. Моя — потому что после смерти твоей матери ты осталась фактически одна, и со своими проблемами и переживаниями. Я тоже тогда тонул… в пучине печали, скорби и рутинных дел. Мне нужно было прийти к тебе на помощь… Не допусти этих ошибок, пойди навстречу сыну… Он на тебя характером хоть и похож, но он совершенно другой! Ему тоже тяжело смириться… Ты ведь тоже далеко не сахар… — Но… — Я знаю, что ты хочешь воспитать из него хорошего человека, но он — не ты, запомни это хорошенько, если не хочешь его потерять… Он уже стал другим, если ты этого не заметила… Вообще, он как из Англии вернулся — почти я его не узнал… — Я тоже это увидела. Судя по всему, в Англии что-то случилось, то ли с ним, то ли с кем-то еще… Я вообще хочу его более тщательно порасспросить обо всем… — Тем более, ты должна пойти навстречу… *** — Слав! — аккуратно постучалась в дверь Рогозина, — ты спишь? Можно войти? — Нет! Не сплю, — в голосе сына все еще было слышно раздражение, — можно! Рогозина вошла в его комнату. Ничего в ней не изменилось, кроме того, что с полки над кроватью свешивался рыжий с желтыми полосками шарф, с гербом факультета Вячеслава. Сам же парень читал какую-то книгу, лежа в постели. Но сейчас он откладывал ее на прикроватный столик. Женщина присела на край постели. Губы Рогозина-младшего стали чуть тоньше, но он явно понял, что она пришла сюда мириться. — Слав, я всегда желаю тебе только самого лучшего… Ты это ведь знаешь. — Понимаю. Но только ты совсем меня не слушаешь, и не слышишь. Я ведь тоже хочу быть понятым!.. — сын опустил глаза, а его руки сжали простынь. — Я это… понимаю… Но пойми, я же просто боюсь за тебя… Ты взрослеешь, а я уже начала забывать… а, впрочем, наверное, у меня и не было перехода из детства в юность. Скорее рывок. Я и забыла, как это — быть подростком… — Извини, мам… — Не за что извиняться, это скорее всего мне нужно все-таки смягчить и изменить к тебе отношение… Но и ты должен пойти ко мне навстречу. Пойми… — Да знаю я — у тебя работа-работа и еще раз — работа. Тем более, ты глава ФЭС… Но… Мам, давай начистоту: я ведь знаю, что ты в один совершенно непрекрасный день, можешь не вернуться домой… Ты об этом когда-нибудь вообще думала?! Дед и я постепенно привыкли жить с этим страхом… Но это осознавать слишком трудно. Деду страшно за тебя, а какого будет мне, еще раз лишиться близкого человека?! Женщина вспыхнула, но тут же прикусила язык. Сын был кругом прав: ее работа — это большой риск. — Мам, ты боишься за нас, а мы боимся за тебя — замкнутый круг, не находишь? — Ты прав. Я не думала о ваших с моим отцом чувствах. Я постараюсь больше не так перегибать палку, прости… — Забыли, — протянул руку дружбы Рогозин, и Рогозина, легко рассмеявшись, пожала горячую ладонь сына. — Слушай, Слав… Я чую, что у тебя что-то в этой школе произошло… — Произошло, — проговорил Рогозин не отговариваясь односложными фразами, и отодвигаясь к стене, давая женщине лечь рядом, на спину. — Однокурсник попытался покончить с собой, я помешал этому… Я думаю, что надо рассказать тебе с самого начала… *** После рассказа Рогозина поняла, как трудно было это сыну просто держать в себе. -… мы его с Луной чудом откачали… — Вячеслав обессилено закрыл глаза, вспоминая мерзкое ощущение собственной слабости и неспособности что-либо изменить. — После этого, он рассказал нам, как ему трудно приходится в собственной семье… Его личные таланты всерьез не воспринимаются никем, его считают там пустым местом… Просто давят своим авторитетом… Еще и родители… Поэтому он режет вены — не может вырваться из этого порочного круга надолго, и выдержка и психика изменяют ему… А сдать его в больницу на лечение — это не выход, а погибель такому реальному таланту. Поддержки он не находит, лишь мы трое откликаемся на его чаяния. — А что с его родителями? — Мам, я поклялся это никому не рассказывать… Хорошо, что хоть не магической клятвой… Даже Луна об этом не знает. Но тебе расскажу, если ты не передашь эту информацию дальше. — Разумеется нет… — Его родителей запытали до безумия сторонники Темного Лорда. Того самого, который чуть не убил меня… В магическом мире существуют три заклятия, самых страшных заклятия, за применение которых сажают в самую страшную в мире тюрьму… Первое: это заклятие подвластия. Оно полностью подчиняет человека, он полностью под контролем волшебника, накладывающего чары. Маг, который произносит эти чары, должен быть очень силен в магическом плане. Человек просто не может ему сопротивляться. Лишь в редких случаях, сильный разум сможет пересилить власть волшебника. Если ты прикажешь человеку прыгнуть с обрыва — он прыгнет… Заставишь перерезать горло — перережет. Заставишь убить кого-нибудь — он убьет. — Страшное заклятие… — Очень. Еще более жуткое — заклятие боли, Круциатус. Именно им пытали родителей Невилла. Тебе не нужно ножей, тисков или чего-другого. После трех раз, или удержания заклятия более чем на пятнадцать минут, ты — почти мертв, растение… Ты теряешь разум. Родители Нева — ходят, даже выдавливают какие-то звуки, но стать полноценными и узнать собственного сына не могут… Все процессы в организме функционируют. Они — мертвые среди живых… Их лечат, но терапия и зелья результатов не приносят… Ходячие мертвецы, приговоренные к жалкому существованию. Многие говорят — что лучше и предпочтительнее смерть, чем это… Можно сделать эвтаназию, но родственники против… Рогозина судорожно сглотнула. Знать это, видеть муки дорогих тебе людей и не суметь им помочь — это невыносимо… Бедный мальчик… — Но это тоже не самое худшее. Заклятие смерти или Авада Кедавра… Именно им убили моих родителей, и, по слухам, хотели убить и меня. Самая жуть в том, что его нельзя отразить… Так что я в своем роде — уникум, единственный, кто остался жив после его использования… И никто не знает, почему… И ответа на этот вопрос я, наверное, никогда не получу… — Значит… — Невиллу просто отказал инстинкт самосохранения. Под влиянием этого всего коктейля, плюс издевательства остальных, он и не выдержал, сорвался. Я сам чуть с ума не сошел, когда снимал его из петли… Думал, что опоздал… — Почему ему не могут помочь? Почему, наконец, взрослые не пришли на помощь? — Времени у нас было мало. Да и как-то мы об этом тогда не подумали… Некогда было звать взрослых, потому что у нас был «праздничный» банкет. А потом и банкет накрылся — я этого не видел, но со слов однокурсников: из подвала вырвался тролль и свободно гулял по школе, пока его учителя не обезвредили. — Неужто в школе нет психолога? — Мам, а ты что, еще не поняла, что там — каждый сам за себя, нет? Медсестра даже слушать тебя не станет — даст успокаивающую настойку, и живи как-нибудь дальше… Да и директор явно не горит желанием разбираться в подростковых глупостях. Я же пытался даже создать студенческий совет — но одобрения и откликов (как от одноклассников, так и от учителей) так и не получил! Всех там интересует только учеба. Мадам Боунс про все это в курсе, но что может один-единственный голос против многих? Тем более, родители многих (таких, как мой враг Малфой- едва ли не самая влиятельная семья в магическим мире Англии) имеют… деньги, золото и влияние — и они категорически против, чтобы помимо Попечительского совета, который и созывается-то один-два раза в год, был еще и какой-то непонятный им совет учащихся. Нас лучше просто держать под контролем, чем давать нам хоть какие-то бразды правления и возможность что-то в этой жизни поменять. То, что Слава говорит правду, было ясно как день. — В этой школе полно скелетов в шкафах… — содрогнулась женщина, — целое осиное гнездо… — Я боюсь, что это только верхушка айсберга, — признался ей сын. — Самый кончик. Ягодки будут впереди… — Расскажи о друзьях… — Ну… Гермиона, та самая девочка, что поздравляла меня из Франции, маглороженная. Родители не маги — а в ней она пробудилась почему-то… Они стоматологи. Книжный червь, ботаник… Учит и читает все, что попадается под руку. Ну, кроме зелий у нее все хорошо, разумеется — Снейп всем нам, гриффиндорцам (опять же, кроме меня) оценки из принципа занижает. Невилл — любит травы, цветы, деревья и прочую ботанику… В этом предмете ему нет равных… С остальными у него… неважно, но мы помогаем, тянем его. Даже я с ним советуюсь по поводу того или иного цветка. Еще — одна страсть, это техника и компьютеры. Я видел его ноут (в школе печально, зато в поезде можно было пользоваться) — частично даже мой крестный со своими программами отдыхает! Быть может, если он поедет на следующий год сюда, погостить, то мне удастся его познакомить с дядей Иваном… Поверь, он классный спец в этом. — В общем, вас четверо. — Четверо. Мам… можешь мне кое с чем помочь? — С чем? — У родителей Невилла есть небольшой, слабый шанс на восстановление… Он попросил меня с этим помочь. Ему одному это не потянуть… Но мне нужно почитать о психических заболеваниях побольше, а с чего начать — не знаю даже. Посоветуй, или скинь мне книги нужные на ящик, а? — А почему он попросил об этом именно тебя? — Ну, — тут Рогозин с минуту задумался, как бы не выдать себя с потрохами в материнские руки, — я — неплохой зельевар, и хочу провести исследование одного из зелий и попробовать его модифицировать. Может, именно оно и сможет вывести их из такого жуткого состояния… Грубо говоря, создать новое лекарство. — Но это очень трудно! Тебе придется изучить все с нуля! Нужна и техника, и оборудование и… подопытные, и всякие реквизиты… — С этим всем вопросов нет — Луна с легкостью предоставит мне все необходимое… Мне просто нужны книги, а ты как психолог и врач более профессиональна в этих вопросах. Ну, давай-давай, соглашайся… — Хорошо, я посмотрю чем можно вам обоим помочь, — проговорила мать так медленно, что Рогозину захотелось в этот миг взвыть. — Спасибо, — просто сказал парень, понимая, что первая ложь пока прокатила…