Графиня де Ла Фер

Нотр Дам де Портоне возвели более полусотни лет назад предки графа Оливье де Ла Фер, подойдя к этому богоугодному делу со всей основательностью. Храм был и неприступной крепостью, и домом Господа: высоким, просторным, всегда полным воздуха и света. Солнечные лучи, проходя сквозь цветные витражи окон, скрашивали суровость каменных стен и пробуждали надежду в душах верующих даже в самые тяжелые времена. Одним словом, Нотр Дам де Портоне был великолепен, чего нельзя сказать о маленьком домике священника. Скромное жилище было рассчитано на одного обитателя, поэтому отец Мишель старался большую часть времени проводить в храме или в библиотеке, лишь на ночлег устраиваясь в крохотной кухне-столовой на деревянном сундуке с посудой и утварью. Единственную спальню на втором этаже дома он уступил своей мнимой сестре. Эта маленькая голая комната больше всего напоминала келью, вызывая в Анне стойкое отвращение. Сегодня ощущение было особенно невыносимым, потому что молодая женщина никак не могла уснуть, ворочаясь на жесткой кровати. Наконец она встала, сняла с гвоздя старую шаль, распахнула окно и устроилась возле него на колченогом табурете. Чуть кособокая луна была почти в зените, заливая своим неживым светом окрестности: соломенные крыши крестьянских изб, поля и громадные деревья на краю графского парка. Анна долго смотрела в ту сторону, пока с губ ее не сорвался полувздох-полустон, заключавший в себе все самые страстные ее желания, самые смелые мечты: «Господин граф!..» Она думала о нем, всем своим существом ощущая, что он сейчас тоже думает о ней… Ведь именно сегодня она рассказала управляющему и его матери историю своего детства, надеясь, что Эсперансе передаст ее хозяину слово в слово. *** Идея навестить домик священника пришла в голову мадам Гроддо, не на шутку встревоженной состоянием своей госпожи. После обморока в церкви графиня Анабель впала в какое-то странное нервное возбуждение и непрестанно говорила то о сестрах Бурбон, то о Пьере Дювале, то о маркизе де Ла Каппе Сомери. Уже много лет у нее не было о них новостей, так что разговоры эти сводились к воспоминаниям и многократным повторениям того, что уже не раз обсуждалось наперсницами раньше. Хуанита упорно заговаривала о Флер-де-Лис и предстоящем бале в Берри; эта тема тоже увлекала госпожу, но — ненадолго. Говорила графиня и о мадемуазель де Бейль, но как-то робко и нерешительно. Мадам Гроддо с изумлением поняла, что ее госпожа боится. Она испытывала какой-то сложный, запутанный страх, причин которого или сама не понимала, или не могла разумно объяснить, а успокоительные настои, рекомендованные доктором Лавалем, совершенно не помогали. Спустя три дня мадам Гроддо не выдержала и, к вящему неудовольствию сына, перешла к решительным действиям. — Мы ведь можем ошибаться, — поясняла она графине свое намерение расспросить Анну о ее детстве. — Господь создал немало похожих людей. Вот хотя бы повитуха Сесиль. Вылитая моя тетка Эстефания! Но мы не родня. Сесиль даже слова такого «Испания» не знает. — Мне бы очень не хотелось доставить беспокойство отцу Мишелю, — вздыхала графиня Анабель. — Такое бескорыстное служение Господу в наш развращенный век встречается нечасто. Какова бы ни была правда, я уверена, что он ничего не знает, а наши расспросы могут бросить тень и на него. — Понимаю, синьора. Все должно выглядеть как невинное женское любопытство! *** После разговора в доме священника Хуанита была совершенно очарована Анной, восхищаясь ее скромностью, красотой и воспитанием, но Эсперансе это не успокоило. Он прекрасно знал, что мать и тем более графиня ничего не делают просто так, и боялся предположить, что почтенные матроны по какой-то неизвестной причине задумали избавиться от мадемуазель де Бейль. Взволнованный рассказом Анны, расстроенный и встревоженный, он без всякого желания отправился на ужин, который хозяин пригласил его разделить с ним. Неудивительно, что после ужина граф де Ла Фер и метр Гроддо надолго задержались на террасе в компании винных бутылок. У обоих выдалась сложная и странная неделя: они делали не то, что хотели, проводили время не с теми, к кому стремились, слушали не о том, что их интересовало. — Я сегодня разговаривал с госпожой Анабель, — первым после долгого молчания заговорил Эсперансе. — Она встала с постели и уже не так бледна, как в последние дни. Что говорит доктор Лаваль? Ей лучше? — Доктор молчит, — устало откликнулся граф, — потому что спорить с графиней бесполезно. Даже ему. — В самом деле? — Она твердо решила пойти завтра на бал к герцогу Беррийскому, — граф вздохнул и приложился к бокалу с вином. — Это наш первый выход в свет после официального окончания траура, и госпожа де Бон-Санблансе очень рассчитывает на наше общество. Оливье вздохнул еще раз. «Я провел у ее постели целую неделю, — с досадой добавил он про себя, — и не было дня, чтобы мать не заговорила со мною о Флер-де-Лис! О ее красоте, воспитании, ее легком характере и о том, как ее должно обижать мое равнодушие. А еще о том, что кто-то более решительный и дальновидный вполне может занять место возле нее, которое мама присмотрела для меня, — граф сделал еще один большой глоток из бокала. — Я вообще-то неплохо отношусь к юной герцогине, но после этих разговоров… еще чуть-чуть — и я, ей-богу, возненавижу ее!» Тряхнув головой, словно отгоняя навязчивые мысли, де Ла Фер поставил пустой бокал на стол. — Эсперансе, вы навещали сегодня отца Мишеля? — Да, — тень легла на лицо управляющего, несмотря на все старания. — Кюре и его сестра в большой тревоге за здоровье графини. Мадемуазель де Бейль сказала, что чувствует свою вину в том, что случилось, хоть и не понимает, в чем она… Горячая южная кровь отчаянно мешала Эсперансе сохранять спокойствие. Вот и сейчас, чтобы хоть как-то обуздать захлестнувшие эмоции, он вскочил на ноги и принялся мерить террасу широкими шагами. Не понимая причин его волнения, граф деликатно предпринял еще одну попытку поменять тему разговора: — Вчера я случайно услышал в вашей беседе с донной Хуанной имя Пьера Дюваля. Простите мое любопытство, но я нахожу такую тему не самой обычной для беседы матери с сыном. Эсперансе остановился и взглянул на графа в полном изумлении. — Вы хотите сказать, что тоже знаете о Пьере Дювале? Граф пожал плечами и снова наполнил бокал. — Только то, что знают все, друг мой. Он человек с темным прошлым, которому король Англии даровал дворянство не то за его подвиги на море, не то за золото, которое он добыл во время этих подвигов… — Мадре настаивает на второй версии. Она называет его пиратом, безжалостным и беспринципным. Но не это самое странное. В последние дни они с госпожой Анабель перешептываются о Дювале постоянно. А еще о мадемуазель де Бейль. В какой-то момент мне и вовсе показалось, что это одна общая тема… Граф быстро повернулся, вино при резком движении выплеснулось из бокала, и по мраморному полу растеклась рубиновая лужа. Эсперансе понял, что сказал-таки лишнее, и, густо покраснев, замолчал. — Эсперансе? — тон графа неуловимо изменился. — Вам необходимо объясниться, вы не находите? — Госпожа графиня просила меня сохранить все в тайне, — тихо возразил управляющий, внимательно изучая собственные руки. — И вы согласились? Зная, что речь идет о женщине, которая мне… Которая меня интересует. Странный поступок для друга! — Вы забываете, граф, что я человек подневольный, — так же тихо, с трудом произнес Эсперансе. Эти слова укололи де Ла Фера в самое сердце. Он снова порывисто взглянул на своего молочного брата, встал и, пробормотав извинения, быстрым шагом ушел с террасы. Спустя четверть часа Эсперансе постучал в дверь кабинета графа. — Господин граф? — Проходите, сударь. Хозяин стоял у окна, заложив руки за спину. — Я пришел дать вам необходимые объяснения, граф. Де Ла Фер медленно повернулся. — Оставьте, Эсперансе, — грустно, но твердо возразил он. — Вы всегда были мне другом, а не слугой, и я не допущу, чтобы из-за меня вы нарушили данное слово. Управляющий улыбнулся, тоже грустно, но очень тепло и благодарно. — Вы слишком добры ко мне, Оливье. И забываете, что ваша почтенная матушка не совершает такой ошибки. Никто не брал с меня слово — я получил приказ. Для меня, да и для вас, воля госпожи Анабель сравнима с волей Господа Бога. Так было с самого детства. Но если задуматься… Детство осталось в прошлом. Теперь вы хозяин: и для этого дома, и для меня, и даже для графини. И если такова ваша воля, я расскажу вам все, что знаю. *** — С самого рождения Анна жила в маленьком домике, который стоял не то в лесу, не то в большом парке, — не торопясь, чтобы ничего не упустить, пересказывал Эсперансе. — Лет до трех они жили вдвоем с няней-англичанкой, лишенные таким образом возможности общаться даже с людьми, которые раз в неделю привозили им продукты, одежду и другие вещи. Если возникала необходимость в чем-то особом, няня могла попросить об этом, передав письмо со слугами. Они жили вполне дружно и счастливо, но однажды все изменилось. …Пасмурный, но теплый день. Малышка лет трех, мокрая и чумазая, увлеченно возится в кадке, в которую стекает вода с крыши. После вчерашнего ливня кадка до краев полна. Внезапно ее игру прерывает громкий визгливый голос, который что-то кричит на плохо знакомом языке, том самом, на котором говорят между собой слуги, доставляющие в домик все необходимое. Мисс Бригс выглядывает из двери, пытаясь понять, что происходит. Французский она так и не выучила, а незнакомка, судя по всему, не знает английского. Тем не менее, отчаявшись объяснить причину своего возмущения, та переходит к решительным действиям. Она хватает девочку, ставит на ноги и ловко снимает с нее добротное клетчатое платье с рюшами и юбкой в складку. Потом извлекает из своего чемодана простой холщовый сарафан, подобный тем, что носят крестьянские дети, и быстро надевает его на девочку. Малышка в одну секунду оценивает произошедшие перемены, после чего, замотав головой, вцепляется ручками в снятое платье. — Мое! Хочу его! Отдай! — Что вы делаете?! — восклицает мисс Бригс, поначалу совершенно опешившая от неожиданности. — Как вы смеете?! Незнакомка отрывает девочку от платья, аккуратно складывает его и убирает в чемодан. После чего протягивает мисс Бригс письмо. Это документ с подписью и печатью, написанный той же рукой, какой и предыдущие распоряжения, которые получала англичанка. В письме говорится, что мадам Мезье назначается второй няней, что она будет учить девочку родному языку, помогать мисс Бригс и т.д. и т.п. Мадам Мезье — молодящаяся вздорная бабенка, эгоистичная и до крайности мелочная — поселяется в их домике. Мисс Бригс быстро понимает, что на это теплое местечко она устроилась, отнюдь не благодаря своим педагогическим талантам. По той же причине жаловаться на ее поведение оказывается бесполезно, и жизнь в маленьком домике из мирной пасторали превращается в настоящий сумасшедший дом. …Солнце село. В маленькой спальне царит полумрак. Девочка лет пяти, уже переодетая в ночную рубашку, сидит на кроватке и сражается с пышными вьющимися волосами, стараясь заплести их на ночь в белокурую косу. Она необычно печальна и задумчива. Мисс Бригс входит в комнату, чтобы поцеловать свою воспитанницу перед сном. В последнее время девочка избегает требовать внимания няни, но сегодня она, поколебавшись мгновение, удерживает ее руку в своей. — Бонна, скажите, — шепчет она, — где моя мама? Почему она не приходит? У всех есть мамы: у цыплят, у ласточек, у других детишек, а у меня нет… — детский голос дрожит, девочка изо всех сил старается сдержать слезы. Растроганная няня садится на край кроватки и гладит воспитанницу по голове, поправляет одеяло. Она пытается собраться с мыслями, не зная, как ответить на такой сложный и важный вопрос. Но не успевает ничего придумать. — Мама? — раздается резкий визгливый голос снаружи, и в окно над кроваткой заглядывает мадам Мезье. — Да какая мать захочет иметь такую гадкую дочь! Она избавилась от тебя и, небось, рада-радешенька, а нам вот теперь приходится отдуваться. Малышка словно каменеет. Ее полные слез глаза выражают такую боль, что мисс Бригс, забыв все запреты, делает попытку обнять ее. — Мадам Мезье! — восклицает она. — Побойтесь бога! — При чем здесь бог?! — кричит француженка. — Вы знаете, куда ходила сегодня эта мерзавка? В деревню! И даже разговаривала там с какой-то крестьянкой! А ведь ей не раз и не два запрещали туда ходить! — мадам подкрепляет свои слова увесистым хлопком ладони по подоконнику. Девочка вздрагивает и закрывает руками уши. — Как ты смеешь нарушать установленные правила?! — Мадам Мезье… — снова пытается вмешаться мисс Бригс, которая и сама испугана не меньше ребенка. — Не смейте заступаться за эту неблагодарную дрянь! Если ТАМ, — она со значением поднимает палец, — узнают, что она шляется где попало, накажут нас! Вы хотите лишиться жалования? Потеря денег явно не входит в планы англичанки: она даже встает на ноги и отходит от кровати девочки. — Нет, но… — Мамочка ей понадобилась! — не обращая больше внимания на компаньонку, добивает мадам Мезье. — Если бы ты была ей нужна, то давно была бы с ней, а не мучила нас здесь. Три дня будешь сама стирать свои чулки и не получишь сладкого. И только попробуй мне еще раз направиться в сторону деревни! Выпорю розгами! Окно с грохотом захлопывается, и девочка утыкается лицом в подушку. Мисс Бригс все-таки возвращается к кровати, кладет руку на белокурую голову, но девочка стряхивает ее и, закусив зубами край одеяла, отворачивается к стене. Она не плачет. Она не будет плакать, хотя слезы душат ее, разрывая изнутри. Она справится. Эсперансе как мог старался сохранить спокойствие, но сквозь его сдержанный рассказ граф все равно слышал взволнованный голос Анны, полный растревоженных воспоминаний. — Бедная девочка! — тихо произнес он. …С появлением мадам Мезье английская няня отдаляется от девочки, практически перестав заниматься и играть с ней, так как подобное времяпрепровождение теперь называется словом «баловать» и неизменно служит причиной скандала. Малышку чаще всего просто отсылают играть одну в комнате или во дворе. Отчаянно скучая, она снова и снова выходит за ворота дома, и даже самые строгие наказания не могут ее остановить. Чем старше становится девочка, тем длиннее становятся ее прогулки. И вот, в один прекрасный день она выходит из парка и оказывается на подъездной аллее громадного замка. Не успевает она сделать и нескольких шагов по этой красивой широкой дороге, как возле нее останавливается карета. — Как оказалось, в карете ехала мадам де Бейль. Узнав малышку, она забрала ее с собой и отвезла в монастырь. — В монастырь? — удивленно переспросил де Ла Фер. — Я тоже удивился, как и вы, граф, и, похоже, смутил мадемуазель Анну своим удивлением. Но она пояснила, что госпожа де Бейль тогда совершала паломничество в Фонтевро, поэтому и ее взяла с собой. Она называла Анну дочерью, но никогда не объясняла, почему приехала за нею спустя столько лет. А благодарная Анна спрашивать не решалась. — И правильно делала, — снова задумчиво опуская голову, ответил граф. — Пусть чужие тайны остаются чужими тайнами. Я благодарю бога, что он позаботился о несчастном ребенке и послал ему настоящую семью. — Вы удивительный человек, Оливье! Я не перестаю восхищаться вами. Но ваша матушка, боюсь, сделала совсем другие выводы из услышанной истории. — Моей дорогой матушке просто скучно, — граф встал и прошелся по кабинету, разминая ноги. — Прошел целый год, и она, с божьей помощью, смогла смириться с тем, что отца больше нет с нами. Ее деятельной натуре требуется новое интересное занятие. Возможно, поэтому ее так увлекает мысль о моей женитьбе на юной герцогине Беррийской. Однако уже поздно, а я упорно не позволяю вам идти спать, друг мой! Простите меня за это. Спокойной ночи. Эсперансе понял, что его отсылают, поклонился и пошел к двери. Уже у порога он повернулся, решившись задать давно мучивший его вопрос. — Оливье, вы позволите мне, как другу, спросить вас?.. Де Ла Фер, отвернувшийся было к окну, снова посмотрел на управляющего и кивнул. — Правильно ли я понимаю, что вы не хотите жениться на мадемуазель Флер? Граф опустил голову, пару раз качнулся с пятки на носок, тихо вздохнул и твердо ответил: — Совершенно правильно. — Это все, что я хотел узнать. Спокойной ночи, граф, — Эсперансе еще раз поклонился и покинул кабинет. На душе у него было тревожно. *** Граф долго не мог уснуть в ту ночь. После разговора с Эсперансе он чувствовал острую жалость к Анне и… раздражение. Какое-то саднящее, словно заноза, прогоняющее покой недовольство. Если бы речь шла о ком-то другом, услышанную историю сам граф, несомненно, назвал бы темной, но обстоятельства жизни Анны он посчитал трагическими и интригующими. Однако рассказ Эсперансе вывел его из душевного равновесия. Он понимал, что по-прежнему не знает, кто такая Анна де Бейль. Но суть была не в этом. Он просто не хотел знать! Ее утонченная красота, ее речь, ее манера держаться свидетельствовали в его глазах о благородном происхождении, а скромность и кротость — о замечательном характере. И этого было достаточно. Неожиданное и непонятное любопытство матери раздосадовало Оливье еще сильнее, чем настойчивое стремление свести его с Флер-де-Лис. Больше всего на свете ему хотелось сейчас увидеть Анну, но он обещал доктору не покидать замок, пока графиня не поправится, и остался верен данному слову.