Графиня де Ла Фер

…в монастырь. Анна опять внутренне содрогнулась, вспомнив свою оговорку. Хорошо еще, удалось выкрутиться: наивный управляющий вроде вполне удовлетворился ее объяснением. Конечно, женщина, сидевшая в карете, была вовсе не госпожа де Бейль, а настоятельница Тамплерманского монастыря бенедиктинок, в миру принцесса Орланда де Бурбон. Анна до сих пор помнила, как изменилось внезапно лицо этой женщины, когда, задав ей, незнакомой девочке, несколько вопросов, она вдруг побледнела и дрогнувшим голосом произнесла: — О, дитя мое, я поняла, кто вы… Впрочем, Анна подправила не только это. О своем раннем детстве молодая женщина знала в основном с чужих слов. Более того, мать-настоятельница далеко не всегда ведала о том, что ее рассказы слышит их главная героиня. Но Анне хватило и нескольких подлинных фактов. Она по опыту знала, что самая удачная ложь — та, что наполовину состоит из правды. История, рассказанная ею мадам Гроддо и Эсперансе, была чертовски неполной и, мягко говоря, приукрашенной. Даже того немногого, что сохранила ее детская память, было вполне достаточно, чтобы увидеть совсем другую картинку. Без любви и поддержки взрослых, предоставленная самой себе, стараясь избежать скандалов, которые постоянно возникали буквально из ничего, маленькая Патриция очень быстро научилась лгать и притворяться. Этот талант был у нее в крови. Она лавировала между двумя няньками, словно узкая лодчонка в бурном море, то стравливая их между собой, то подыгрывая их мелким слабостям, то угрожая разоблачить их маленькие секреты. Повадившись ходить на деревенскую ярмарку, она открыла для себя воровство, ловко таская со столов сладости и небольшие безделушки. Однажды мисс заметила у нее незнакомый деревянный браслетик, который, по ее словам, Пэт нашла на дороге. Няня засомневалась и на всякий случай напомнила, что чужое брать нельзя, на что девочка спросила: «Почему у кого-то много красивых платьев и вкусной еды, а у кого-то — нет?» Удивленная мисс опешила и не нашла ничего лучше, чем сослаться на волю бога. Пэт обдумала ее ответ и мысленно пожала плечами: если бог сам создал такую несправедливость, то пусть не удивляется, когда кто-то берет то, что ему нравится, без спроса… Очень рано почувствовала Пэт и сладость мести, причем помогла ей в этом новая покровительница. Подглядев за тем, как мать Орланда строго расспрашивает ее скандальную французскую няню, как та лебезит, дрожит и заикается, девочка испытала такой мстительный восторг, прониклась к аббатисе такой благодарностью, что без разговоров последовала за ней в обитель. *** В монастыре ей не понравилось почти сразу. Ограничения в еде, простая одинаковая одежда, ранние подъемы, длинные службы, однообразные разговоры и — строгая дисциплина. Но хуже всего было то, что мать-настоятельница не оставила Пэт подле себя, как той представлялось, а отправила к другим юным послушницам. К сожалению, аббатиса оказалась неважной воспитательницей: не столько доброй, сколько робкой, неуверенной и непоследовательной. Она то жалела несчастную сиротку и старалась обласкать ее, то пугалась, что кто-то догадается об их родстве (внешние фамильные черты явно проявлялись в девочке), и отдаляла ее от себя, то была снисходительна к серьезным проступкам, то строго наказывала за мелкие шалости. Привыкшая выживать, Патриция очень скоро перестала искать любви и принялась бороться за покровительство, используя все свои таланты. А талантов, надо признать, было множество! Она хорошо считала, могла долго неутомимо читать как про себя, так и вслух, вдохновенно и с выражением. Писала она крупным красивым почерком, без помарок и ошибок, а став старше, научилась не просто записывать чужие мысли, но и облекать их в правильную форму. Голос у нее был чистым, сильным и мелодичным: когда она пела, даже сердца самых строгих ее наставниц смягчались, и Патриция получала то, что другие девушки даже не мечтали получить. Но самое главное, она научилась чувствовать людей, инстинктивно выбирая в той или иной ситуации самую правильную и выгодную для себя линию поведения. *** Накануне ночью Анна едва смогла забыться ненадолго тревожным сном, и утро не принесло ей облегчения. Она металась по маленькой столовой, то и дело стискивая руки. Иногда из ее груди вырывался сдавленный стон. Когда открылась входная дверь, и отец Мишель шагнул через порог, она бросилась к нему, пылая от возмущения. — Где ты был?! Я уже полдня торчу здесь, как… Кюре окинул ее внимательным горьким взглядом. — Как пантера в клетке, — закончил он. Глаза молодой женщины полыхнули гневом, она резко отпрянула и отвернулась к окну. — Ах, вот как? Прекрасно! Подите прочь, сударь. Я не желаю вас видеть. Отец Мишель тихо вздохнул, подошел к ней и встал рядом, тоже уставившись невидящим взглядом в оконное стекло. — Да, я знаю, кого ты желаешь видеть. И уверен, что эта затея очень плохо кончится. Нас или просто выгонят отсюда с позором, или разоблачат и казнят. — Не каркай, черная ворона! — она снова стиснула руки, что есть силы прижимая их к груди. — Я знаю, что он придет сегодня. Я чувствую это… — Не придет. — Гроддо говорил, что старухе стало лучше. Он обязательно придет! — Они с графиней поедут в Берри, — кюре отошел от окна и присел на край кухонного стола. — Герцог де Бон-Санблансе дает сегодня бал. — Бал? — растерянная Анна повернулась к нему. — Да. Дочь герцога помолвлена с молодым графом, поэтому госпожа графиня не считает возможным пропустить праздник, который организуют будущие родственники. Анна побледнела как смерть. Казалось, она не может вдохнуть и вот-вот упадет в обморок. — Это… Это не… Как ты можешь?.. — с трудом выдавила она. — Откуда ты знаешь?! Кюре прикусил губу: ему самому было невыносимо горько, но он получал странное удовольствие от того, что его слова причиняют Анне боль. — Я только что вернулся из замка. Графиня позвала меня к себе, так как не сможет посетить мессу. — И она сама сказала тебе, что у графа есть невеста? — Об этом мне сказали слуги. Но, уверяю тебя, ты переживаешь совсем не о том, о чем следует. Теперь и госпожа графиня долго расспрашивала меня о тебе. Помнишь, я сказал, что эта ее болезнь неспроста, что она как-то связана с нами? Теперь я просто уверен в этом. Госпожа де Ла Фер что-то подозревает. Минутная слабость мгновенно была забыта: Анна метнулась к кюре, схватила за грудки и, рывком притянув к себе, заглянула в глаза. — Что ты ей сказал? — О, не волнуйся, только то, что ты мне велела. То, что мы уже рассказали мадам Гроддо. — Ты уверен, что ничего не напутал? Если они как-то узнают, что у де Бейлей был единственный сын, пусть думают, что я — приемная дочь. Это даст нам возможность для маневра… — Я помню. Но они все равно узнают правду. Вопрос времени. Анна мрачно улыбнулась, чуть разжав руки, и тряхнула своей красивой головкой, взметнув растрепавшиеся волосы. — Не узнают. Ее руки по-прежнему лежали на его груди, бедро почти прижалось к его бедру, его дыхание шевелило белокурые пряди… Отец Мишель не выдержал и сжал ее в страстном объятии. — Анна, прошу тебя, умоляю, остановись! Ты погубишь нас, погубишь себя! — она не отстранилась сразу, как было все последние дни, и он стиснул ее сильнее, зарылся лицом в пряно пахнущие волосы. — Даже если ты больше меня не любишь, я не хочу, чтобы ты страдала. Кто мы для таких людей, как граф де Ла Фер? Пыль на дороге, и только. Он развлечется с тобой и выбросит, как надоевшую игрушку. Послушай меня, Анна! Ее рука скользнула вверх по его груди, по шее, по щеке. Она подняла тяжелый страстный взгляд и приоткрыла губы, требуя поцелуя. — Ты все еще мой, Мишель? — низким, чуть хриплым голосом произнесла она. — Или ты готов меня бросить? — О чем ты говоришь, жизнь моя?! — простонал бедный кюре, теряя последние остатки разума. — Я никогда не смогу тебя бросить!.. Два острых кулачка ударили в грудь и резко оттолкнули молодого человека. Губы Анны искривила презрительная усмешка. — Вот и он не сможет. Бросив эту жесткую фразу, Анна развернулась и ушла наверх, в свою комнату. Отец Мишель, униженный и осмеянный, медленно закрыл пылающее лицо руками, и его поникшие плечи задрожали. Хлопнула входная дверь, и в комнату вошла экономка. — Тучи-то натянуло! — воскликнула она, опуская на пол объемистый сверток и снимая теплую накидку. — К вечеру жди грозы. Вы чем-то расстроены, святой отец? Это ничего, я сейчас испеку пирожков с изюмом, чтобы поднять вам настроение. — Да-да, конечно… — пробормотал кюре, пряча мокрое лицо, и поспешно выскочил из дома, чтобы укрыться в библиотеке. *** Анна вихрем взлетела вверх по лестнице и ворвалась в ненавистную комнату. Ее всю трясло от бешенства, в ушах гудело, трудно было дышать. Как она их всех ненавидела! И кюре, и графиню, и какую-то невесту, и… и даже самого графа! Эмоции требовали выхода, и она снова принялась мерить шагами комнату, но это не помогало. Пытаясь успокоиться, она откинула вздувавшуюся занавеску и наполовину высунулась в окно, в надежде глотнуть свежего воздуха. Небо потемнело, поднялся ветер… Приближение бури приятно удивило Анну: она любила разгул стихии. И вдруг, опустив глаза, она увидела внизу вихрастый рыжеватый затылок, обладатель которого осторожно крался вдоль стены дома к задней двери. Анна нехорошо усмехнулась и отступила от окна. Она не успела запомнить всех детей Портоне, но Ива, сына графского шорника, грех было не узнать. Еще вчера он вместе с младшей сестрой и мачехой спасался в церкви у отца Мишеля, а Анна поила их водой с вином. Шорник Реми как раз справил новую сбрую для графа де Ла Фер, получил щедрую награду и на радостях напился, как говорится, до белых чертей. Впрочем, Ив уже не первый раз искал спасения под церковными скамьями. Реми был не прочь повоспитывать первенца и на трезвую голову. А рука у него была тяжелая… Ив вообще-то рос крепким отчаянным парнем и по росту почти догнал Анну, но она ни секунды не сомневалась, что справится с ним. Если уж ей не добраться до тех, кому хочется свернуть шею, пусть этот малыш пеняет на себя. Бесшумной тенью она скользнула по лестнице в кухню и схватила вора за руку как раз в тот момент, когда он стянул с блюда румяный пирожок за спиной у тетушки Памелы, хлопотавшей у печи. — Мадемуазель Анна? — едва повернув голову, спросила она. — Проголодались? Я скоро закончу. — Хорошо, хорошо, тетушка, — ответила молодая женщина, крепко держа парня за обе руки и выталкивая его в заднюю дверь, одновременно закрывая собой от взгляда экономки. — Я потерплю. Едва они оказались на улице, Ив попытался вырваться, но Анна держала крепко. — Но-но, не дергайся, — прошипела она ему в лицо. — Или думаешь, я не найду твой дом, если ты сейчас сбежишь? — Я ничего не сделал! — попытался отпереться Ив, отворачиваясь от ветра, который нес пыль и сухую траву. — Неужели? А этот пирожок, что ты держишь в руке, сам туда прыгнул? Как ты думаешь, что сделает твой почтенный папаша, когда узнает? Похвалит или выдерет кожаной уздечкой? — Он… он вам не поверит, — буркнул Ив, старательно пряча повлажневшие глаза. — Может быть, — не стала спорить Анна. — Но выдерет все равно. В этот момент все окружающее пространство осветила яркая, ослепительная вспышка, вслед за которой, казалось, прямо над их головами грянул оглушительный гром. Оба невольно присели от неожиданности, так и не разомкнув рук. — Молния, — в ужасе вскрикнул Ив. — Пойдемте в дом, умоляю вас! Я боюсь грозы! — Боишься? — Анна не двинулась с места. — Почему? — Я… — парень испуганно оглянулся. — Я видел, как молния ударила в дерево. Оно вспыхнуло от корней до веток. Прошу вас, отпустите меня, я хочу под крышу! Я сделаю все, что скажете. Первые тяжелые, редкие и словно ленивые капли упали с почерневшего неба. Резкий порыв ветра взметнул юбку и шейную косынку Анны. Слова парня, особенно его последняя фраза, навели ее на интересную мысль… — Ладно, ступай, укройся в храме и съешь свой пирог. Я скажу, что тебе надо будет сделать. *** В церкви было почти темно: горело лишь несколько свечей в глубине, у алтаря. Ив зябко повел плечами. Ему было не по себе от всего произошедшего, сердце колотилось, даже дыхание слегка перехватывало. Он посмотрел на смятый пирожок в руке и решительно сунул его в карман: есть хотелось меньше всего. Потом, немного успокоившись, он взял две свечи из ящика, зажег их, поставил в подсвечник у двери и присел на скамью. Парень понимал, что попал в переделку, но не испытывал страха. Вернее, он не боялся отцовского гнева. Он вообще не думал об отце, он думал об Анне. Она не была похожа ни на одну женщину из тех, кого он знал раньше, — и это служило основной причиной, по которой он в последнее время предпочитал прятаться от отца в церкви, а не на сушилах соседского хлева. Причиной того, что сегодня ему понадобились пирожки тетки Памелы (клеклые и непропечённые, кстати!), а не другие, более привлекательные лакомства. Через четверть часа тяжелая дверь церкви распахнулась, пропустив внутрь порыв холодного сырого ветра. — Брат! — воскликнула Анна с болью и ужасом, стремительно шагая через порог. — Святой отец, вы здесь?! В следующую секунду дверь захлопнулась, и лицо молодой женщины, мокрое и почему-то перемазанное сажей, разительно изменилось. Вместо страха и отчаяния оно отразило хладнокровную решимость. — Ив, — властно спросила она прямо с порога, — отец даст тебе лошадь? Мальчишка невольно вскочил со скамьи ей навстречу. — Никогда не давал. — Ну так постарайся, чтобы дал. Или попроси того, кто даст! — отрезала она тоном, не допускающим возражений. Ее сверкающие глаза, преображавшие прекрасное лицо, ее властный тон, такой неуместный в устах кроткой сестры простого священника, одновременно восхитили и испугали парня. Анна успела надеть другое платье — более дорогое и теплое — и завернуться в большой добротный плащ, по которому на пол ручьем сбегала вода. — Скачи в замок и кричи что есть мочи: «Пожар!» Зови на помощь, но не останавливайся, пока тебя не услышат или управляющий, или сам граф. Скажешь им, что в дом священника ударила молния и он в огне. Живы ли мы с братом, ты не знаешь. Понял? — Но… — оробевший Ив едва нашел в себе силы для возражения. — Но там же гроза… Анна повернулась и обожгла его таким взглядом, что он в ужасе отпрянул и чуть не упал, задев скамью. — Значит, скачи во весь опор! Это тебе не пироги воровать из-под носа у старухи!