Графиня де Ла Фер

Конец мая выдался таким же неровным, как и вся весна. Сразу после злополучной грозы заметно похолодало, но спустя всего лишь несколько дней обитателей графства внезапно накрыл настоящий летний зной. Старая Памела сидела на скамейке в садике у дома священника. В последнее время, благодаря заботам Анны, этот маленький сад превратился в очаровательное место. Тень от дома падала так, что в самый разгар дня здесь было прохладно, а небольшая, но удобная скамейка стояла как раз между клумбами. Время близилось к полудню. Памела, которая с утра оделась довольно тепло, теперь не решалась покинуть спасительную тень, чтобы пойти к себе домой, и только усердно обмахивалась линялым передником. Ив выглянул из-за угла дома, собираясь пробраться к задней двери, но вместо этого наткнулся на ворчливую экономку. — Что ты здесь делаешь, бездельник? Шел бы лучше матери помог! — Сделал я все, что она велела, — буркнул паренек. — Могу и погулять. Мадемуазель Анна дома? Памела подняла голову к распахнутому окну комнаты на втором этаже, которое было почти над самой скамейкой. — Мадемуазель Анна, вас тут нетерпеливый кавалер домогается! Ив залился краской и нахохлился, исподлобья глядя на экономку. Из окна выглянула грустная Анна. — А, это ты, Ив. Добрый день. Тебе что-то нужно? — Ну я это… поговорить хотел, — замялся паренек, недовольно косясь на Памелу, которая отвечала ему еще более неодобрительным взглядом. — Ишь, поговорить ему! Вот скажу отцу, что ты тут шляешься, он тебя живо… Ив, красный от гнева, явно собрался выдать старухе что-нибудь непочтительное, но в этот момент хлопнула входная дверь. — Да полно вам, тетушка Памела, — Анна вышла из дома, на ходу поправляя соломенную шляпу. — Что вы, право, накинулись на парня? Могли бы и пожалеть его по-соседски. Она обошла садик вдоль живой изгороди, направляясь к тропинке, что вела через поля в сторону графского парка. Ив, напоследок скорчив старухе гримасу, зашагал за ней следом. — Вот ведь спелись, а? Только бы по хозяйству ничего не делать! Надо, надо сказать Эжени, чем занимается ее пасынок. Хоть бы гусей заставила его пасти, какая-то да польза! Охая и вытирая пот, она поднялась со скамейки и засеменила к своему дому, который стоял как раз рядом с домом шорника Реми: забор к забору. *** Эжени, жена шорника, маленькая, худенькая, опрятная женщина, осторожно выглянула из-за деревьев, обступавших берег графского пруда со стороны села. — Ой, чую, не избежать нам плетей! — раздался раздраженный шепот мужа у нее за спиной. — Какого дьявола ты приволокла меня сюда? — Просто хотела, чтобы ты все увидел своими глазами и не думал, что я на кого-то наговариваю. Вот, полюбуйся! Воркуют, словно голубки. Реми тоже выглянул из-за широкого ствола и увидел Ива и Анну. Они сидели рядом на траве — он возле самой воды, она немного в стороне — и о чем-то тихо беседовали. — Гм, — шорник какое-то время с удовольствием разглядывал красавицу, чья расслабленная поза выглядела весьма соблазнительно. — Ну, и что такого я должен здесь увидеть? — По-твоему, это — нормально? Взрослая девушка водит дружбу с нашим Ивом? Он же еще ребенок! На душе у Реми потеплело. Не то чтобы Эжени не любила его сына или как-то третировала его, но вот чтоб запросто назвать его «наш Ив» — такое случалось нечасто. Потом до него дошел весь смысл сказанного женой — и вызвал нешуточное раздражение. — А что плохого? — недовольно прошипел он. — Анна держится особняком, подруг у нее нет. Надо же ей хоть с кем-то разговаривать. Не с тобой же, с дурой! Она, чай, из благородных, ученая. — Конечно, — огрызнулась Эжени. — И твой Ив тоже просто блещет ученостью! — Мой Ив… — шорник отвернулся от пруда и сел у дерева на землю, вытирая пот со лба. — Мой Ив умеет слушать, и смекалкой бог его не обидел. Если его сиятельство приблизит Анну, тот, кого приблизит она, тоже не прогадает. Эжени зашла за широкий ствол и прислонилась к нему спиной. — Ну, если ты считаешь, что его сиятельство не прогневается… — Да на что? Только не говори, будто думала, что господин граф приревнует Анну к малолетнему пацану, а то я и вправду сочту тебя дурой. Или это тебя старая карга Памела науськала? Вот уже выжила из ума, чертова сплетница! Женщина поджала губы и промолчала. — Так, по-твоему, они еще не… то есть Анна и его сиятельство? — помолчав, вернулся к старому разговору шорник. — Нет, — твердо ответила Эжени. — Если бы господин граф ее… она бы стала другой. Знаешь, девушки всегда меняются, когда теряют невинность. А она совсем не изменилась, ни в чем. — Но желание у него такое есть, готов побиться об заклад! — Да, — она задумчиво побарабанила пальцами по шершавому стволу дерева. — И ты прав, чем крепче Анна привяжет его к себе, тем больше выиграет тот, кому она окажет покровительство. — Вот и ладно! Шорник поднялся и вдруг навис над женой, всем телом притиснув ее к стволу. Она сладко ахнула, но все-таки попыталась вырваться из его объятий. — Что это ты задумал, Реми? Мы же в парке его сиятельства! — Я же говорил, — забираясь рукой под юбку, жарко выдохнул он, — не миновать нам плетей!.. Спустя какое-то время шорник и его жена, раскрасневшиеся и помятые, благополучно вышли на тропинку, ведущую через поля к деревне. *** А между тем разговор, который вели Ив и Анна на берегу пруда, вполне мог заинтересовать его родителей. — …Ты, значит, думаешь, что моя мачеха не любит батю? Анна внимательнее взглянула на паренька. Казалось, он совершенно спокоен, только длинная тонкая ветка в его руке яростнее хлестнула листья кувшинок на поверхности пруда. В последние дни Эжени не раз вставала на сторону Анны в деревенских спорах, и молодая авантюристка решила, что не стоит рисковать таким союзником. — Не совсем так. Думаю, Реми ей очень нравился, казался завидным женихом, не зря же она захотела выйти за него замуж. Но сначала она его не любила, поэтому и смогла, как ты говорил, так ловко все провернуть. Ну, а любовь пришла уже после, когда они… Она хотела добавить: «Ну, ты понимаешь», но вовремя осеклась. Ив посмотрел на нее чистыми непонимающими глазами, и она вдруг вспомнила, что вообще-то тоже не должна знать то, на что собиралась намекнуть. Ив истолковал молчание порозовевшей девушки по-своему. — А ты, что ли, влюбилась в его сиятельство? Анна вздохнула и захотела тоже хлестнуть веткой по невозмутимой, непроницаемой поверхности проклятого озера. — Да я рада бы его не любить! Я бы тогда знала, что когда делать, что говорить. Вот когда отец Мишель… Она снова осеклась, на этот раз в ужасе остолбенев от собственных слов. И с чего бы вдруг ее так потянуло на откровенность?! От жары, что ли, в голове все смешалось? Но Ив не обратил внимания на ее замешательство, продолжая стегать веткой воду. — Что отец Мишель? — спокойно уточнил он. — При чем здесь он? — Да совершено ни при чем! — с облегчением воскликнула Анна. — Просто когда он еще не был рукоположен, то увлекся одной девушкой, и я давала ему кое-какие советы. Глядя со стороны, всегда проще решать. Я сразу поняла, что та девушка не любит брата. Так и оказалось. — Да, — философски подвел итог парень. — От любви одни неприятности. Вот наш покойный кюре так и говорил: любить надо всех, как любил Христос, — Ив перекрестился, Анна повторила за ним. — А всякая другая любовь — она штука не слишком полезная, а в семейной жизни так и вовсе вредная. Тираду сопровождал выразительный жест, и, глядя в серьезное, со сведенными у переносицы бровями лицо паренька, Анна опять не выдержала и расхохоталась. — В семье не нужна любовь? — она еще больше взлохматила нечёсаные рыжеватые пряди. — Да стала бы мачеха терпеть от него побои, если бы не любила твоего отца? А он? Чтобы выпросить ее прощение, на коленях прополз через всю паперть до церковных дверей с маргариткой в зубах. Это ли не любовь?! Ив смутился, с удивлением почувствовав, что слова Анны о родителях ему очень приятны. — Так и его сиятельство тебя любит! — улыбнулся он. — Как он бросился тебя из огня-то выручать! А когда вы здесь, около пруда, сидели, он поцеловать тебя хотел, я из-за кустов видел. Анна качнула головой и чарующе медленно подняла томный взгляд. — Любить и хотеть поцеловать — не одно и то же, — задумчиво возразила она. — Сама говоришь, со стороны виднее. Все получится, не переживай. Только, чур, потом не забывать своих обещаний! — Будь покоен, — не имея под рукой хворостины, она сорвала травинку и стала аккуратно разрывать ее на кусочки. — Ты останешься доволен. — Так какой у нас план? Что будем делать? — Ив выбросил ветку и всем корпусом повернулся к Анне, готовый выслушать новые инструкции. — Пока он уехал, у нас есть время подготовиться. Анна грустно вздохнула. — Я его обидела, понимаешь? — И что с того? Если ты виновата, значит, должна сделать ему что-нибудь приятное. Ну, как отец с маргариткой. В ее глазах вспыхнуло понимание: — А ведь ты прав, Ив! Надо его порадовать. — Может, подарить что-нибудь? — Не смеши, — Анна махнула рукой. — Что я могу ему подарить? У меня и украшений-то не осталось, а те, что были, даже к сапогам его не приколоть. — Да я не про украшения… Она вдруг крепко сжала его руку, заставив замолчать. — Погоди, у меня родилась одна мысль. Эжени, твоя мачеха, она ведь белошвейка? — Ну да, только она для их сиятельств не шьет. Они одежду в Берри, а то и в Париже заказывают. Она им только кружева перешивает. Ну, если порвалось, или вид потеряло, или из моды вышло. Да еще всякий ремонт по мелочи, крючки там… Вот господину управляющему и сеньоре… Анна его не слушала. — Нет, на кружева мне не хватит, а вот на хорошее полотно, если немного… И еще на нитки. — Да что ты задумала? — Хочу подарить ему платок. — Без кружев?! — Ничего, зато с вышивкой. — О, вот это здорово. А ты хорошо вышиваешь? — Еще никто не жаловался, — она решительно встала на ноги. — Так, Ив, я иду к себе за кошельком, а ты беги домой и скажи мачехе, что я сейчас зайду к ней поговорить, пусть нам никто не мешает. Ив вскочил, кивнул и, широко улыбаясь, почти бегом бросился той самой дорогой, которой совсем недавно ушли его родители. *** Два часа спустя Анна сидела у окна в комнатке на втором этаже и аккуратно раскладывала на столе свои покупки. Кошелек был пуст, но она не жалела об этом. У Эжени нашелся даже клочок тончайшего батиста — совсем небольшой, но для платка в самый раз — и белые шёлковые нитки. Кроме того, белошвейка одолжила ей бумагу, на которой был крупно и подробно прорисован герб Ла Феров и — главное сокровище! — личный вензель его сиятельства: две «о», переплетенные с «А». Анна, не удержавшись, уже дважды погладила эти буквы кончиками пальцев, представляя себе благородное лицо графа, его изящные сильные руки, шею с беззащитной ямочкой между ключицами, которую она увидела еще тогда, в первый раз, возле пруда… Глубоко и сладко вздохнув, Анна открыла небольшой сундук, в котором хранилась одежда. Там, на самом дне, в простой плоской шкатулке лежали пяльцы (тонкие, очень удобные — подарок матери-настоятельницы), набор вышивальных игл и ножницы. Эта шкатулка была среди тех немногих вещей, которые сестра Патриция Пьете сочла когда-то необходимым взять с собой при побеге из монастыря. Даже сын тюремщика почему-то вернул их ей! Еще раз вздохнув в радостном предвкушении, Анна сходила вниз, тщательно вымыла руки, снова села к окну, отодвинула занавеску, чтобы впустить побольше света, и углубилась в работу. *** Граф старался проявить вежливость, как того требовал этикет. Он прожил в Берри несколько дней, но, поглощенный мыслями об Анне, был задумчив и даже рассеян. В один из вечеров он провел несколько часов за игрой в кости, два раза выиграл и проиграл весьма крупную сумму, но, как утверждал потом барон де Мервиль, попросту не заметил этого. Наконец, приличия были соблюдены, и теперь даже семейство де Бон-Санблансе, искренне опечаленное его отъездом, ни в чем не могло его упрекнуть. Заметно помрачневший после известия о болезни мадам де Лаварден, герцог проводил его латинским замечанием о бренности бытия. Герцогиня, которая хорошо знала, что мужа и его бывшую любовницу уже много лет связывает лишь теплая дружба, старалась не выказывать недовольства и в шутку запретила де Ла Феру снова исчезать так надолго, лишая дам Берри своего милого общества. Шутка получилась неудачная и неуместная. Мадемуазель Флер-де-Лис, едва заметно покраснев, попросила графа проводить ее в оранжерею, где ей необходимо выбрать цветы для украшения обеденного стола. Прогуливаясь среди благоухающих клумб, она не сдержала грустного вздоха, глядя на графа, который явно мыслями был уже не здесь и не с ней. — Простите ее светлость, граф, — тихо произнесла девушка. — Как она могла забыть, что вы не посещали нас, увы, не по своей воле! — Полно, сударыня, не стоит беспокоиться. Я вижу, что не только герцог, ваш отец, расстроен болезнью мадам де Лаварден. Флер-де-Лис заглянула ему в глаза. — Мне страшно оттого, что это неизбежное время — время ухода родителей — уже так близко. Вы были первым из нас. Теперь наступает очередь Терезы. Не представляю, как она сможет пережить эту боль. Де Ла Фер побледнел и опустил голову. — Простите, граф! — спохватилась девушка. — Я не хотела напомнить вам… О, я тоже бестактна! Он взял ее руку и склонился, целуя, пользуясь возможностью спрятать лицо. Когда он выпрямился, лишь бледность и затаившаяся на самом дне глаз печаль могли выдать его истинное состояние. — На все воля божья, сударыня. Все, что мы можем, это быть рядом с нашими близкими, пока они живы, — он мягко улыбнулся и пожал плечами. — По крайней мере тогда, когда они хотят этого. Девушка поспешно повторила его улыбку. — Вы так и не знаете, куда и зачем уехала ваша матушка? — «Куда» — знаю. Но почему она сделала это столь поспешно, запретив мне сопровождать ее, — увы, нет. — Зная ее сиятельство, никто не будет предполагать любовную интрижку. Но тогда… — Флер-де-Лис распахнула свои карие глаза. — Вы не боитесь, что это может быть, — она оглянулась и понизила голос, — заговор? Графу уже приходила в голову эта мысль, и ее никак нельзя было назвать приятной. Однако, чем бы ни занималась графиня Анабель, меньше всего ей могли пригодиться чужие досужие домыслы. — Ну что вы, сударыня! — твердо ответил граф, качнув головой. — Госпожа графиня слишком осторожна и благоразумна, чтобы мы могли предполагать подобную возможность. Однако вы сами видите, что мне необходимо ехать домой. Возможно, она уже вернулась или там меня ждет письмо. Юная герцогиня заставила себя кивнуть и грустно улыбнулась, протягивая ему руку. — Мы будем скучать по вам, я и мои сестры. — Передайте мой поклон Луизе и поцелуйте, пожалуйста, малышку Софи. До свидания, сударыня. *** Выбравшись наконец из Берри, граф пустил Клемана в галоп. Чем ближе подъезжал он к поместью, тем большую часть его мыслей занимала предстоящая встреча с Анной. Наконец желание увидеть ее немедленно вытеснило все мысли и чувства, и, решив не заезжать в замок, де Ла Фер уверенно направил коня в Портоне. Когда он спешился и привязал повод к церковной ограде, служба уже кончилась и последние прихожане покидали храм. Увидев хозяина, они расступались и кланялись почти до земли. Граф вошел внутрь. Анна теперь уходила из церкви последней. Сейчас она хлопотала возле подсвечника, стирая с тускло блестевшей меди свечной воск. Граф не успел ее окликнуть: она сама повернулась к входу — и увидела его. Поприветствовав ее поклоном, де Ла Фер улыбнулся и сделал приглашающий жест рукой. Анна вытерла липкие пальцы тряпицей и, не глядя уронив ее на пол, поспешила к нему по проходу между скамьями. *** А отец Мишель стоял в тени клироса и смотрел ей вслед. Он видел, как бледнела и трепетала Анна, как, затаив дыхание, она ждала знаков внимания от этого блестящего молодого вельможи. Он чувствовал ее страх, ее растерянность и… ее восторг. Она не просто выходила сейчас из церкви. Она снова уходила от него и уходила — навсегда. Да, он спас ее от одной опасности, а теперь она спешила навстречу другой с той же радостью, с какой бабочка летит к огню. И он ничего не мог сделать, потому что уже ничего не в состоянии был предложить своей богине. Его время ушло. *** Граф и Анна вместе вышли из церкви и направились к домику священника. Как ни медленно они шли, дорога была очень короткой и скоро — слишком скоро! — привела их к калитке маленького садика. Анна чувствовала неловкость, не решаясь произнести извинения, которые сотню раз повторяла про себя, пока вышивала платок. Наконец она решилась. — Ваше сиятельство, — заговорила она, встав перед ним, но не смея поднять глаза, — позвольте мне попросить у вас прощения. Я тогда сказала глупость. Я не должна была думать, что вы… — Почему? — вдруг прервал ее граф с грустной, почти виноватой улыбкой. — Потому, что я безупречен? Она быстро вскинула глаза, и он понял, что правильно угадал ее мысли. — Никто не безупречен, Анна. Вы ни в чем не виноваты. Вы просто ошиблись. Я не должен был сердиться на вас. Гордыня — мой большой грех. Анна заученно погрустнела. — Это грех Люцифера, — с мягким оттенком назидания согласилась она. — Наш общий грех. Последний порог, о который мы запнемся на пути к вечности. Граф улыбнулся шире. У него промелькнула мысль, что эти слова ничего для нее не значат: они просто красивы, правильны и уместны. Но сама Анна была так хороша в этот миг, так довольна собой, что де Ла Фер прогнал непрошеную мысль, не успев осознать. В следующую минуту, смущенно улыбаясь, она толкнула калитку. — Если вы не сердитесь, ваше сиятельство, позвольте мне пригласить вас в мой сад. В доме слишком тесно и душно… Он последовал за ней и с некоторой поспешностью шагнул в спасительную тень возле стены дома. Его рука невольно потянулась к верхним крючкам камзола, но он отдернул ее, словно обжегшись. Только тут Анна обратила внимание, что граф одет слишком тепло для сегодняшнего дня, а плащ и сапоги его покрывает изрядный слой пыли. Заметив ее взгляд, граф правильно истолковал его: — Вы правы, я прямо из Берри. Учитывая жару, это было несколько опрометчиво с моей стороны. — О, позвольте предложить вам воды или земляничного морса, ваше сиятельство. Располагайтесь на скамейке, прошу вас. Я вернусь через минуту. Анна с готовностью повернулась к входной двери. Он явно не хотел отпускать ее, но жажда пересилила. В следующее мгновение молодая женщина исчезла внутри дома. Она быстро взбежала по лестнице в свою комнату, аккуратно взяла со стола готовый подарок и спрятала за манжет платья. Потом вернулась вниз, достала из подпола кувшин с морсом и хотела уже поставить стакан на поднос, когда какая-то мысль заставила ее глаза озорно сверкнуть. Налив холодный напиток в стакан, она взяла его в руку, бросила быстрый взгляд на свое отражение в зеркале — и вышла в сад. Граф ждал ее, сидя на скамейке, и встал, едва заслышав стук двери. Она подошла к нему и протянула запотевший стакан. — Прошу вас, ваше сиятельство. Скажите… Он тоже протянул руку и, как она и ожидала, забирая питье, коснулся ее пальцев. У Анны перехватило дыхание, но она успела заметить, что и граф словно вздрогнул, быстро опустив глаза. Забыв обо всем на свете, Анна смотрела, как он пьет, откинув со лба челку, как движется кадык на красивой крепкой шее, и дыхание ее становилось все более прерывистым, а сердце билось все чаще. Осушив стакан, он протянул его обратно и, когда ее пальцы сомкнулись на влажном холодном стекле, накрыл их своей рукой, сначала одной, затем обеими. — Вы хотели меня о чем-то спросить? — тихо произнес он, чуть подавшись ей навстречу. — Да… — тоже тихо выдохнула она и опустила голову. — Вы… так рано вернулись… Я думала, вы не меньше недели пробудете в Берри, — она опустила голову еще ниже и закончила: — У невесты. Граф крепче сжал ее руку. — У меня нет невесты. — Нет? — вся словно вскинулась Анна. — Нет, — он качнул головой и добавил: — Есть только девушка, которую моя родня хочет видеть моей женой. Анна робко взглянула ему в глаза и произнесла так тихо, что граф едва смог разобрать слова: — А вы не хотите? — Не хочу, — он мягко улыбнулся, — поэтому и вернулся сюда, как только смог. К вам. Она сделала глубокий вдох, наслаждаясь светом, которым лучился его взгляд, и продолжила, расхрабрившись: — Знаете, у меня кое-что есть для вас, господин граф. Чтобы вы не сердились. — Я не сержусь… Свободной рукой Анна вынула из-за манжета вышитый платок и, встряхнув, расстелила его на рукаве жемчужно-серого камзола графа. Он был так поражен, что разжал ладони, и Анна едва не выронила злополучный стакан. Затаив дыхание, она следила за выражением его лица, пока он любовался искусно вышитым фамильным гербом и собственными инициалами. Наконец он поднял глаза, и их взгляд был так глубок и пронзителен, что у Анны подогнулись колени. — Это вы вышивали? — чуть хрипло, с трудом сдерживая охватившие его эмоции, спросил де Ла Фер. — Вы сами? — Да. Для вас… — Но как вы узнали имя? Кто мог вам сказать? Анна покачала головой. — Я не знала имени, — печально улыбнулась она. — И не знаю. Мне показали лишь буквы… Она невольно снова потянулась к изящной вещице, словно хотела еще раз погладить шелковый вензель. Он тихо вздохнул, поймал ее руку и прижал к своим губам. — Арман-Огюст-Оливье. Анна почти застонала: эти три слова были произнесены таким тоном, словно он сказал что-то совсем другое, другие три слова, при мысли о которых у нее закружилась голова, а сердце застучало болезненно и сладко. Он смотрел ей в глаза, и желание шагнуть к нему, податься ближе стало просто невыносимым. «Какого черта мы торчим здесь, в этом проклятом саду на глазах у всей деревни?!» Видимо, графу пришла в голову та же самая мысль. Он отпустил ее руку, не без труда отстранился и опустил взгляд. Пару мгновений спустя он полностью овладел собой. — Завтра, — это было обещание, и оно не допускало возражений. — После полудня в парке, возле черного пруда, особенно хорошо. — Я приду, — это было кроткое согласие, полное скрытого предвкушения. Изящным движением прижав подаренный платок к губам, де Ла Фер спрятал его на груди, поклонился ей и быстро вышел из садика. Клеман ждал его, привязанный к церковной ограде. Граф вскочил в седло и, послав Анне последний долгий взгляд, ускакал прочь.