Графиня де Ла Фер

      Графу Луи-Себастьяну де Бражелону недавно стукнуло шестьдесят. Высокий, жилистый, с вечным язвительным прищуром пронизывающих серых глаз, граф с годами поседел и ссутулился, но скверный характер и верность воротнику «фреза», модному в конце прошлого века, сохранил в совершенно неизменном виде. Молодые годы он провел при дворе Генриха Третьего Валуа, близко знал его фаворитов, со своим тезкой, шутом Шико, так и вовсе дружил и — всей душой обожал короля. В 1587 году в битве при Кутра граф был тяжело ранен и вынужден оставить двор. Таким образом, 1 августа 1589 года его не было рядом с королем, когда Жак Клеман нанес ему свой смертоносный удар. Граф был совершенно уверен, что, будь он там, Генрих III правил бы по сей день. Он ненавидел Генриха IV, и то, что «его король» сам назвал Бурбона своим преемником, ничего не меняло.       Сразу после ранения они с женой и детьми вернулись в Бражелон, где и остались навсегда. Детей было четверо: первенец, две дочери и младший сын. Одна из дочерей рано умерла, вторая рано вышла замуж, стараясь как можно быстрее убраться из родного дома: нрав у графа был тяжелый. Политические реалии его совершенно не устраивали, он плохо отзывался о дворе, о Париже, о короле. Своего старшего сына, виконта Гийома де Бражелон он воспитал приверженцем Валуа, и в 1602 году тот принял участие в заговоре маршала Бирона и герцога Ангулемского против Генриха IV. Итог был плачевным: виконт умер в тюрьме, а его мать угасла от горя. Королевский гнев не коснулся старого графа, но произошедшая трагедия заставила его пересмотреть свои взгляды, сначала педагогические, а потом и политические.       Младший сын графа, Кристиан, получил куда больше свободы и возможности искать собственный путь, чем старший. Он с детства любил составлять карты, с упоением скакал по собственным угодьям и по владениям соседей, нанося на бумагу холмы, реки, поля и строения. В Париже это увлечение сблизило его, тогда еще подростка, с «королевским географом» Самюэлем де Шампленом, который в то время как раз собирался в путешествие к берегам Новой Франции. Несколько лет они вели оживленную переписку, после чего молодой виконт отправился вслед за де Шампленом в Канаду и там довольно скоро нашел свой конец. Незадолго перед отъездом виконт познакомился с сиротой из обнищавшей дворянской семьи. Добрый искренний взгляд, копна рыжих кудрей и хорошее воспитание — вот все, что имела юная Изабель, пленившая Кристиана. Граф назвал девушку «бездомным питомцем, которого сын подобрал на дороге из жалости». Тем не менее, отчаянно пытаясь отговорить сына от поездки в Новый свет, граф позволил молодым людям пожениться в надежде, что семья удержит его дома. Увы, план не сработал…       Изабо безропотно сносила все насмешки и издевательства свекра и как-то постепенно смягчила его отношение к ней. Они уже больше десяти лет жили в замке вдвоем, став по-настоящему близкими людьми, несмотря на очень большую разницу в возрасте и в характерах. Это неожиданное единение вызвало было в местном обществе определенные толки, но граф быстро положил им конец, убив на дуэли ближайшего соседа, который позволил себе намекнуть, что Изабо не только скрашивает старость свекра, но и согревает ему постель. Старый придворный, поднаторевший в интригах и умении манипулировать людьми, граф знал всю подноготную местного общества и при случае ловко пускал свои знания в ход, внушая уважение и даже страх всему Блуа. ***       В то самое утро, когда граф де Ла Фер и его матушка заканчивали последние приготовления к отъезду на бал в Берри, у ворот поместья графа де Бражелон появилась группа всадников, одетых по-дорожному скромно и неприметно. Так как никого из приезжих привратник не знал, а назвать себя они отказались, осторожный слуга оставил ворота закрытыми и отправился с докладом к графу. Де Бражелон сам вышел к воротам, строго и неприветливо разглядывая непрошеных гостей.       Рослый светловолосый мужчина, которого спустя несколько часов представили гостям герцога Беррийского как шевалье де Реннона, решительно выступил вперед. — Ваше сиятельство, мы пришли просить у вас приюта в память о Его Величестве Генрихе Третьем.       Старик вздрогнул и замер, словно имя покойного государя обратило его в камень.       Не дождавшись реакции, шевалье де Реннон продолжил: — Всем известно, что вы не признаете Бурбонов. — Я слуга короля Людовика XIII, — с глухим раздражением произнес граф, опуская руку на эфес шпаги, с которой почти никогда не расставался. — И больше говорить об этом не собираюсь.       Молодые дворяне, закрывавшие собой высокую даму в шляпе под вуалью, невольно обернулись к ней, ища поддержки. — Господин граф, — заговорила она, чем заставила старого графа вздрогнуть второй раз и попытаться разглядеть лицо говорившей, — мы ничем не скомпрометируем вас. Единственное, что нам нужно, это встретиться здесь с вашими родственниками, которые приедут из Берри.       Старик холодно усмехнулся. — Так езжайте туда сами. Берри не так уж далеко, я дам вам свежих лошадей. — Нам было бы удобнее здесь, — твердо возразила незнакомка. — С вашего разрешения, конечно.       Граф де Бражелон нахмурился еще сильнее. — Так с кем я имею честь?.. И не вздумайте называть мне вымышленные имена!       Высокая дама подошла вплотную к кованой решетке и подняла вуаль. — Маркиза Ла Каппе Сомери, — представилась она.       Граф рассмеялся старческим скрипучим смехом. — О, я так и думал. Ваш густой низкий голос не так просто забыть, сударыня, а он совсем не изменился с юности. Так вы хотите дождаться здесь Анабель? Конечно, а кого же еще! Только ее, ручаюсь чем угодно, не удастся втянуть ни в какой заговор! — граф тоже сделал шаг к маркизе и произнес совсем тихо, чтобы не слышали спутники: — Как не удалось затащить в постель, не так ли?       Маркиза выпрямилась и обожгла старика гневным взглядом. — Значит нет? — довольно ухмыльнулся тот, насмешливо глядя в лицо дамы. — Но мечты вас не оставляют? И не надо сверкать на меня глазами, сударыня. Вы явились сюда без приглашения, а я хозяин и оставляю за собой право говорить то, что хочу. Терпите! Это моя плата за постой. ***       Граф отдал необходимые распоряжения и лично проследил за тем, как устроили в замке его незваных гостей. После чего, хмурый и слегка утомленный, он отправился к себе, однако у дверей покоев неожиданно обнаружил невестку. Виконтесса Изабо, тонкая и хрупкая, ростом едва доставала графу до плеча. Тем не менее сейчас она стояла, скрестив руки на груди и грозно сдвинув брови, всем своим видом выражая решительное недовольство. — Велите выпороть ваших доносчиков, сударыня: я никому не обязан отчитываться за то, что говорю или делаю!       Глаза старика полыхнули гневом, но молодая женщина осталась стоять в той же позе, и лицо ее еще явственнее выразило упрек. — Не понимаю, почему вы не в духе? — продолжил он, гордо откидывая голову назад и кладя руку на эфес шпаги. Сутулость и старческая худоба лишали его позу былого изящества, но надменный взгляд оставался юношески дерзок. — Разве я не проявил гостеприимство, вопреки собственному желанию?       Изабо не шелохнулась, только выразительно подняла тонкие черные брови. — Если вы считаете, что я обидел даму, то все как раз наоборот, — горячо продолжал между тем граф, взмахнув руками, отчего широкие белые манжеты взметнулись, как крылья. — Я вступился за достойную женщину, то есть за Анабель.       Изабо подняла глаза к небу. — Не хотите ли вы сказать, сударыня, что я не знаю, о чем сужу?! — он снова сжал эфес шпаги. — Да, возразите вы, у нее муж, семья… Так соблюсти приличия и призреть сироток всегда похвально!..       Виконтесса моргнула и опустила голову, сокрушенно покачав ею.       Граф еще несколько мгновений взирал на нее свысока, словно наслаждаясь тем, что взял верх, после чего вздохнул и заговорил совсем другим тоном:  — Ну хорошо, сударыня, не расстраивайтесь. Я понимаю, что маркиза — лучшая подруга графини Анабель, которую вы так любите. Впредь я буду вежлив и учтив с ней, обещаю.       Изабо подняла глаза, успевшие блеснуть слезами, улыбнулась графу и сделала глубокий реверанс. Старик тихо выругался себе под нос, взял ее руку и поднес к губам. — Веревки вы из меня вьете, сударыня! Идите лучше на кухню, распорядитесь, чтобы этих заговорщиков как следует покормили. ***       Ворота Бражелона распахнулись перед каретой, которую выслали навстречу графине де Ла Фер. Сама госпожа Анабель отодвинула занавеску на окне, несколько настороженно разглядывая хорошо знакомый белый дом с черепичной крышей. Старый граф вышел на крыльцо и приветствовал гостью насмешливой ухмылкой. — Клянусь честью, дорогая кузина, если бы это я вызвал вас, вы не прибыли бы с такой поспешностью, — кланяясь, проворчал он. — Совершенно верно, дорогой кузен, — в тон ему откликнулась графиня. — Я прибыла бы куда быстрее. Полагаю, нет смысла интересоваться вашим здоровьем: вы по-прежнему бодры и энергичны, — графиня протянула ему руку для поцелуя, и глаза ее светились искренней симпатией. — О-ля-ля! Полагаете, я еще смогу потеснить ваших молодых воздыхателей, Анабель? Их тут было пять человек. Вот только придется спрашивать разрешения у нашего новоиспеченного графа, — он выразительно посмотрел по сторонам. — Кстати, а где же он?       Госпожа Анабель ответила ему не менее выразительным взглядом: — А где ваши гости, дорогой кузен? Пятеро, говорите?       Они прекрасно поняли друг друга. — Двое молодых людей уехали, а трое по-прежнему стерегут свою хозяйку. Почти у ног, как верные псы. — Это… — графиня кашлянула, стараясь вернуть твердость дрогнувшему голосу, — это действительно она? — Маркиза Сомери? — граф снова издал скрипучий смешок. — Без сомнения! А вы думали, она все эти годы просидела без дела в своем поместье в Пуатье? — Нет, не думала. Но и не ожидала встретиться с ней подобным образом.       Старик весело хмыкнул. — Ну уж это ваши дела! Она там, на той стороне дома, прогуливается по парку. Но не думайте отправляться туда, пока не пообедаете и не отдохнете с дороги. Я отвел вам покои рядом с Изабо, так что она присмотрит за вами. ***       Графиня Анабель находилась в Бражелоне уже больше двух часов. Она переменила платье, поела, даже ненадолго прилегла отдохнуть и прекрасно понимала, что разумных причин дальше откладывать встречу со старой подругой у нее нет. Окна ее комнаты выходили в парк, и она видела маркизу, которая сидела на лавочке в глубине аллеи. Она что-то читала, то и дело поправляя сползавшую с плеч накидку. Это движение было так узнаваемо, так памятно Анабель! Сколько она знала Констанс, та постоянно жаловалась на холод и куталась во что-нибудь, объясняя этим свою нелюбовь к декольте. Какой она стала за эти годы? Какой она увидит ее, Анабель?       Графиня де Ла Фер понимала, зачем понадобилась старой подруге. Понимала и то, что ее ответ Констанс совсем не понравится, возможно, расстроит ее, и — впервые в жизни — оттягивала неприятный момент.       Наконец, собравшись с духом, графиня де Ла Фер отправилась в парк. Маркиза издалека заметила ее, встала, отложив бумаги, и сделала несколько шагов навстречу. — Рада вас видеть, Анабель! Вы совсем не изменились. — А вы, маркиза, стали еще красивее…       Эти слова не были лестью. Графиня Анабель видела когда-то изображение девочки Констанс, помнила свадебные портреты ее вместе с мужем. Она была похожа тогда на мрачноватого задумчивого юношу. Сейчас Анабель видела перед собой зрелую женщину в самом расцвете строгой самобытной красоты. Единственным, что не изменилось с годами, был низкий бархатный голос, который узнал даже граф де Бражелон.       Бледные щеки маркизы слегка порозовели, и она улыбнулась своей особенной теплой улыбкой. — Вы, должно быть, не ожидали от меня такой выходки, графиня? Но мне необходимо на некоторое время задержаться в этих местах, и я не смогла отказать себе в удовольствии встретиться с вами. — Не теряете времени даром, — графиня едва заметно вздохнула. — Вы всегда отличались умением совмещать приятное с полезным. — Вы недовольны моим поступком, сударыня? Или… или мной лично?       Анабель собралась с силами и прямо взглянула в глаза старой подруге. — Скажем так, я удивлена. Молва громогласно утверждает, что вы очень близки с семьей герцога де Люиня. То ли сам блистательный коннетабль ваш любовник, то ли…       Улыбку тонких губ словно сковал порыв ледяного ветра — она стала холодной и насмешливой. — То ли его юная жена, не так ли? — закончила маркиза. — Договаривайте, Анабель, не смущайтесь! Эта очаровательная нимфа спит со всем, что движется, так что молва трубит не просто так. Но неужели вы ей верите? — О том, чему я верю, следует говорить шепотом, с опаской оглядываясь по сторонам, Констанс. Когда-то давно в одном из писем вы обронили пару фраз, которые навели меня на определенные мысли… Во дворец д’Альбера вас привела отнюдь не личная склонность, а полученное задание. Берусь предположить, что говорю сейчас с одной из самых преданных слуг Армана дю Плесси, его преосвященства епископа Льюсонского?       Маркиза едва заметно вздрогнула и внимательно взглянула старой подруге в глаза. Графиня прекрасно помнила, что означает этот взгляд. «Вы слишком проницательны, Анабель, но, я знаю, вы не болтливы». — Вас это расстраивает, не так ли, друг мой? — произнесла Ла Каппе Сомери после паузы. — Служа ему, вы стали заговорщицей, и это омрачает мою искреннюю радость от встречи с вами. — Я никогда не была заговорщицей, графиня, как и тот, кому я служу. Но тем не менее позвольте заметить, что многие заговорщики были истинными патриотами Франции. — Это не оправдывает саму идею заговора. Вы знаете, что тот, кого не перестает оплакивать хозяин этого дома, жестоко поплатился за свои заблуждения? — Вы имеете в виду виконта Гийома де Бражелона? Я не знаю подробностей его гибели. — Его заточили в темницу Мон Сен-Мишель. Он сидел в тесной клетке, подвешенной к потолку, где нельзя было ни сесть как следует, ни лечь, а при малейшем движении клетка начинала раскачиваться и в тело впивались острые стальные шипы. К тому моменту, когда король Генрих IV снизошел до просьбы моего мужа проявить милость к его кузену Бражелону, Гийом провел в этой клетке уже около года. Следующие шесть лет виконта держали в подземелье аббатства… Потом Его Величество послал графа де Ла Фер в Мон Сен-Мишель, чтобы тот узнал, раскаивается ли Гийом в содеянном, но было уже поздно: рассудок покинул виконта раньше, чем остановилось сердце… — Это ужасно! — тихо произнесла маркиза. — Да, — графиня обожгла ее взглядом. — И тем не менее граф де Бражелон, тот, кому Гийом был обязан своими бунтарскими взглядами, признал право короля карать изменников самым жестоким образом и прекратил даже словесный бунт против Бурбонов. Я знаю, что вы охотитесь не за моей головой, Констанс, и потому предупрежу сразу: что бы вы ни предложили, каким бы гениальным ни казался план, мой ответ будет «нет». Мой сын сопровождал тогда отца на Мон Сен-Мишель — я не хочу, чтобы он оказался в той самой клетке.       Маркиза покачала головой. В глазах ее отразилась неподдельная боль. — Анабель, вы так плохо думаете обо мне? Считаете, я способна втянуть вашего сына в заговор с целью убийства?.. — Вы напрасно удивляетесь, что я боюсь этого. Та же молва утверждает, что вы, вместе с Люинем, подготавливали убийство Кончини, потому что он настраивал королеву против Ришелье. О, жестокость и подлость того, кому вы служите, слишком ярко проявились в этом заговоре! — Вот как? — Разве Ришелье не был обязан Кончини своим возвышением?! — О, нет! Он обязан этим только своему неотразимому ораторскому таланту и, возможно, мужскому обаянию. Мария Медичи и без Кончини оценила его преосвященство. И в убийстве зарвавшегося флорентийца его вины не больше, чем моей.  — Я знаю, кто был вдохновителем убийства! Но, будучи осведомлен о готовящемся преступлении, его преосвященство и не подумал предотвратить его! — Почему вы так уверены, что он знал? — Почему? Потому, что ему служат такие люди, как вы и шевалье де Реннон. — Это был комплимент? — Именно он, но только в ваш адрес. Не вы ли прислали его преосвященству письмо, сообщая о готовящемся убийстве?       Констанс пренебрежительно махнула рукой. — Полноте, Анабель, это досужие домыслы! Не было никакого письма. — О-ля-ля, как скажет граф де Бражелон!       Обе дамы были чрезвычайно взволнованы. Они повышали голос, что обычно было им обеим совершенно не свойственно и сопровождали свои слова выразительными жестами. — Почему вы так непримиримы, графиня? — в голосе маркизы все явственнее слышалось отчаяние. — Этот итальянский выскочка, этот мерзавец и казнокрад не стоит даже того, чтобы мы упоминали его имя. А уж тем более, чтобы вы обвиняли в его смерти епископа Льюсонского или меня, как будто вы на его стороне! — Просто цель не оправдывает средства, Констанс. Я не на стороне Кончини, я на стороне чести. Поэтому вероломный Ришелье — не тот человек, которому будем служить я или мой сын.       Грудь маркизы высоко вздымалась, голос, которым она силилась говорить спокойно, заметно дрожал от внутреннего напряжения. — Хорошо, пусть так, Анабель. Я знаю, что есть только одно дело, которому могут быть полезны такие люди, как вы, — дело короля. Отпустите сына ко двору, пусть он служит молодому Людовику! Его Величество слишком неопытен, ему необходимы верные, знающие, благородные и бескорыстные люди, на которых он мог бы опереться. Только сильная королевская власть обеспечит величие Франции. — Какие красивые слова, маркиза! — графиня чувствовала, что ее захлестнули эмоции, и дала им волю, потому что иначе ей бы просто не хватило решимости высказаться столь откровенно, видя, как тяжело маркизе слышать ее слова. — Полно, сегодня Франция волнует Париж меньше всего! Вы предлагаете графу де Ла Фер впутаться в то, чем занят сейчас двор? Принимать участие в скандальных войнах, которые королева-мать ведет со своим сыном? Впрочем, я недальновидна. Эти войны, несомненно, полезны, ведь они укрепляют позиции Ришелье: он так ловко составляет проекты очередного мирного договора. Это правда, что в прошлый раз король обещал сделать его кардиналом за посредничество? И да, по поводу заговоров: у меня есть все основания беспокоиться за жизнь коннетабля, ведь теперь он стоит между Ришелье и Его Величеством.       Маркиза, готовая вспылить, сделала над собой еще одно героическое усилие.  — Де Люинь бессилен что-либо сделать: король сам очень скоро приблизит его преосвященство. — Да, я знаю, что судьба уже не раз возносила его на самый верх. Он, словно феникс, снова и снова возрождается из пепла. — Он величайший человек нашего времени. Когда граф де Ла Фер узнает его ближе, он это обязательно поймет. Ваш сын достаточно умен и дальновиден. — Благодарю вас, маркиза, за столь лестную оценку. Но мой покойный супруг не стремился к тому, чтобы Оливье был придворным. И я тоже оставлю выбор за ним.       Маркиза все-таки не выдержала. Нервным движением она скомкала бумаги, которые держала в руках, и отвернулась, делая вид, что разглядывает вековые деревья, окружавшие их. Анабель видела ее напряженную спину и плечи, укрытые теплой шалью. Вся ее бравада улетучилась в один миг. — Констанс, вы… вы любите его? — тихо, едва шевеля губами, произнесла она.       Маркиза, издав странный звук, закрыла лицо рукой. — Люблю? Его? О чем вы говорите, графиня?! Я служу епископу Ришелье потому, что, служа ему, я служу Франции. И потому, что он служит ей, а не своему кошельку или уязвленному тщеславию, как всякие кончини и люини.       Какое-то время дамы стояли в давящей тишине, которая, казалось, разделяла их, словно стена. Графиня де Ла Фер чувствовала, что земля уходит у нее из-под ног. Слишком глубока была ее привязанность к маркизе и уважение к ее мнению. Лишь любовь к Оливье и страх за его будущее могли заставить Анабель отказать подруге в ее настойчивой просьбе.       Графиня сделала шаг вперед и робко коснулась плеча маркизы: — Констанс… Помните свадьбу короля Генриха? Его Величество, не стесняясь — кажется, он изрядно принял на грудь? — рассказывал во всеуслышание, что принял меры к появлению наследника прямо в карете, в которой Мария Медичи ехала в Париж.       Ла Каппе Сомери отняла руку от лица: — А потом решил приударить за кем-то из фрейлин, вашей родственницей, кажется.       По тому, как звучал потеплевший голос маркизы, графиня поняла, что та улыбнулась. — И нам пришлось ее прятать: девица была не из уступчивых… Мы закрыли ее в ваших покоях и умудрились потерять ключ.       Констанс повернулась и взяла графиню за руки. — Он зацепился за кружева вашего платья, Анабель, и так удачно повис, что его не было видно…       Графиня подняла взгляд, улыбаясь сквозь слезы. — Мне не хватало вас все эти годы, Констанс, — тихо произнесла она, — и сейчас очень нужен ваш совет. Прошу, давайте оставим политику в стороне. Хотя бы на время.       Маркиза Сомери порывисто вздохнула, явно не с сожалением, и окинула Анабель коротким, непонятным ей, страстно-тоскливым взглядом. — Я действительно могу чем-то помочь вам, друг мой? Говорите же, умоляю!