Графиня де Ла Фер

Граф взял в руки только что доставленное письмо и удивленно поднял брови. «Приветствую вас, дорогой племянник! Анабель расскажет вам подробности, но я хочу первым сообщить вам эту новость и поздравить с тем, что вы стали моим наследником. Я знаю, вы человек чести, серьезный и ответственный, каких в наше время найдется немного, поэтому поручаю вам заботу о моей невестке, виконтессе Изабелле де Бражелон. Я предлагаю ей найти нового мужа, но она упряма, как валаамова ослица, да благословит ее Господь. Может быть, после моей смерти Всевышний вознаградит ее счастливым браком за то утешение, которое я находил в ее обществе. Она заменила мне дочь, а вы, Оливье, замените сына. Знаю, что сейчас вы очень заняты, поэтому не зову вас в гости, но знайте, что двери моего дома всегда открыты для вас. Расположенный к вам, Бражелон». Граф перечитал письмо два раза, после чего велел позвать Эсперансе. Тот явился немедленно, держа в руке еще одно письмо. — Графиня возвращается, — начал граф, бросая свое письмо на стол. — Проверьте, чтобы в ее покоях все было готово. — Хорошо, господин граф. — Граф де Бражелон решил объявить меня своим наследником. — Очень рад за вас, ваше сиятельство. — А вот я в недоумении… Эсперансе нерешительно переступил с ноги на ногу. — Господин граф, тут… — Да, кстати, друг мой, граф де Бражелон пишет, что я чем-то очень занят. Так занят, что не могу отправиться к нему с визитом. Вы не подскажете мне, что он имеет в виду? Метр Гроддо отвел глаза. — Ваше сиятельство, я слежу за тем, чтобы не было сплетен, но это же люди… Тайком или шепотом, они все равно болтают… — Болтают? О чем болтают, Эсперансе?! Молодой человек покраснел и поспешно протянул графу послание, которое держал в руке. — Вот письмо от барона де Мервиль. Может, оно как раз об этом? Граф поднял брови еще выше, чем в первый раз. — От барона? Письмо? Да я ни разу в жизни не получал от него ничего длиннее записки из двух слов! — Значит, я прав. С вашего позволения, граф, я пойду отдам распоряжения по поводу возвращения графини. Эсперансе выскочил из кабинета, едва дождавшись легкого кивка графа. Де Ла Фер, испытывая странное, словно саднящее изнутри чувство, развернул второе письмо. Оно действительно было необычным. Барон остался верен себе, то есть в двух словах приглашал графа в гости. После чего, видимо, желая сделать это приглашение более убедительным, повторял его еще в нескольких предложениях по возможности разными словами. Де Ла Фер усмехнулся и бросил второе письмо на стол рядом с первым. Он не хотел никуда ехать. Не хотел никого видеть у себя. И ему было все равно, что подумают об этом окружающие. Чувство, поселившееся в его душе, чувство, которому он дал имя — любовь, и неземное создание, пробудившее это чувство, — вот что было важнее всего и от чего он не хотел отвлекаться ни на минуту. Взглянув на часы, он достал из ящика стола еще вчера приготовленный лист с текстом и нотами, надел шляпу и, все шире и шире улыбаясь своим мыслям, вышел из кабинета. *** Графиня де Ла Фер пребывала в отвратительном настроении. Печаль от расставания с маркизой была еще слишком свежа, но ее грубо потеснили куда более неприятные чувства. Их вызвали письма, которые, стараясь скрыть смущение за обычной бравадой, отдал ей граф де Бражелон уже после того, как она села в карету. Писем было два, вернее, три, так как во второе письмо герцогини Беррийской была вложена записка от графини К. И если послания мадам де Бон-Санблансе содержали лишь вежливое недоумение по поводу поведения Оливье, то старая дева в выражениях не стеснялась. Тон письма так задел графиню, что она почти не обратила внимания на сам повод его написания. Во-первых, подумала она, Оливье просто неспособен совершить что-то недостойное, а во-вторых, что бы он ни сделал, никто не вправе требовать отчета от него или от Анабель! А уж тем более старая сплетница, почему-то возомнившая себя главой рода Монморанси. Графиня скомкала послание, представляя себе, как запустит его в лицо графине К. Старуха всегда недолюбливала Оливье за гордый и независимый нрав, за то, что он, оставаясь предельно вежливым, никогда не пресмыкался перед ней. Отпрыски самых знатных семейств провинции заискивали перед графиней, искали ее покровительства. Не потому, что она могла быть полезна, нет! Чтобы не стать объектом сплетен и домыслов, которые старуха постоянно распространяла, как тайно, так и открыто. Пока был жив граф де Ла Фер, госпожа К. не решалась задевать Оливье, но теперь, видимо, сделав вывод, что знания о некоторых пикантных подробностях ее далекой юности умерли вместе с ним, пошла в атаку. «Ошибаетесь, ваше сиятельство! — гневно воскликнула Анабель. — У меня найдется, чем охладить ваш праведный пыл!» Первым побуждением графини де Ла Фер было ехать прямо к обидчице, но дорога до Берри была достаточно долгой, чтобы первый порыв прошел, и, немного успокоившись, Анабель решила сначала выяснить, что же все-таки на самом деле происходило в поместье, пока ее не было. Она даже приказала кучеру заехать в Портоне, собираясь побеседовать с кюре, но потом изменила и это намерение. Не стоит показывать свои слабости даже перед слугой господа. Госпожа должна всегда и во всем оставаться госпожой. В конце концов она приказала, не заезжая в деревню, полями проехать к старой калитке в стене замка и, отпустив карету, пошла пешком через парк, наслаждаясь успокаивающим ощущением возвращения домой. Погруженная в свои мысли, она медленно и тихо шла по тропинке, пока не услышала голос сына. Очнувшись и осознав, что именно она слышит, Анабель остановилась как вкопанная. Оливье пел! Не то чтобы она никогда не слышала этого раньше: у молодого графа был красивый и сильный — полторы октавы — голос, и учитель музыки очень хвалил его, но вот сам Оливье петь не любил и, насколько она знала, не делал этого со времен последнего урока пения. Даже Тереза как-то на своих именинах просто умоляла его спеть, но тщетно… Пока графиня де Ла Фер удивлялась происходящему, мужской голос смолк и зазвучал женский, удивительно красивый, нежный и… тоже почти знакомый! Стараясь ступать как можно тише, Анабель пошла на звук и вскоре выглянула из-за толстого ствола, почти в том же месте, откуда не так давно вели свои наблюдения шорник и его жена. Время от времени заглядывая в листок, который держал в руках граф, Оливье и Анна пели старинную шотландскую балладу, которую когда-то сама Анабель пела маленькому сыну. «…Плавай не плавай — беды не избыть! Что́ мне держаться коня? Мать, провожая, на смерть обрекла Грознымъ проклятьемъ меня!» «Молвил — и камнем он в воду пошел, И не поднялся со дна. Временем тем Маргарита его Вдруг пробудилась от сна». «Матушка, встань! Разгадай мне мой сон! Снилась мне бурная ночь… Снилось мне: милый стучал у дверей; Ты прогнала его прочь». «Спи, Маргарита, родное дитя! Спи, не страшись ничего! Милый твой был, и тебя он будил; Я не впустила его». ¹ Картина, которую видела графиня, никак не сочеталась с трагическим, щемящим текстом баллады. То, как эти двое стояли рядом, как держались за руки, с каким выражением смотрели друг на друга, однозначно давало понять, что между ними происходит нечто важное и романтическое. Деликатные намеки герцогини Беррийской и оскорбительные выпады графини К. невольно возникли в памяти, заставляя сердце похолодеть от тягостного предчувствия. Не находя в себе сил ни для того, чтобы вмешаться, ни для того, чтобы уйти, Анабель наблюдала за этой странной, невозможной, немыслимой парой. Такой красивой, что впору было усомниться в их земном происхождении… Графиня попробовала заставить себя следить за Анной, но неожиданно это оказалось непросто. Внешнее сходство с принцессой Франсуазой было несомненно, в этом графиня убедилась с первого взгляда. Она помнила ее высочество совсем юной, немногим моложе Анны, и сейчас на берегу пруда стояла копия той девушки, которую сохранила память графини. Даже хищные черты Дюваля, привидевшиеся ей в лице Анны при первом знакомстве, сейчас ускользнули, разгладились, освещенные нежной восторженной улыбкой, с которой девушка смотрела на своего избранника. И графиня Анабель, против воли, тоже не могла оторвать глаз от лица сына, потрясенная глубочайшим, упоительным счастьем, которое оно отражало каждой своей чертой. Постояв еще несколько минут, графиня медленно, словно во сне, отошла от дерева, обогнула пруд, сделав приличный крюк, и отправилась в замок. *** Едва вернувшись из парка, граф узнал, что его мать уже дома и желает немедленно его видеть. — Сын мой, — когда все приветственные слова были сказаны, издалека начала графиня, — граф де Бражелон оказал вам честь, объявив своим наследником. — Да, он сообщил мне об этом в письме. Но, насколько я знаю, у графа есть наследники. — Он по каким-то причинам уверен, что дочь и ее семья выгонят Изабо на улицу, и хочет защитить ее. Граф недоуменно пожал плечами. — Дворянин не способен на такой низкий поступок, а господин де Савари, насколько я знаю, дворянин, хоть и из судейских. Графиня посмотрела на него долгим, немного грустным взглядом. — В любом случае это было решение Бражелона, — с легкой досадой подвела она итог, — и нет смысла его обсуждать. Лучше поговорим о другом, Оливье, — Анабель выдержала паузу, стараясь сохранить обычный спокойный и строгий тон, — я считаю недопустимыми ваши частые посещения домика священника в Портоне и встречи с его хозяйкой. Кроме того, вы перестали выезжать и стали слишком рассеяны в последнее время. Это делает вас смешным в глазах окружающих… — почтительная улыбка застыла на губах графа, взгляд темных глаз стал тяжелым и холодным. — О, не стоит напоминать мне, сын, что вы готовы указать любому насмешнику его место, я это хорошо знаю. Тем не менее, нельзя ради пустого развлечения давать людям повод говорить о вас. Граф опустил голову и несколько мгновений молчал, словно подбирая слова. — Это не развлечение, сударыня, — тихо возразил он наконец. — Она честная скромная девушка и никогда меня не поощряла. Графиня вскинула на него удивленный, почти испуганный взгляд и недовольно поджала губы. — В таком случае ваше поведение вдвойне безрассудно, ведь вы компрометируете ее. — Но у меня самые серьезные намерения! — Серьезные намерения? — графиня уже не пыталась скрыть своего удивления и недовольства. — Я не понимаю вас. — В самом деле? — де Ла Фер нахмурился. То, как мать говорила об Анне, задевало его за живое. До этого разговора он просто не задумывался, как может выглядеть его поведение со стороны и что кому-то есть до этого дело. А уж то, что графиня, кем-то извещенная, пожелала говорить об их отношениях, даже не переодев дорожного платья!.. — Разве не вы в последнее время настойчиво напоминали мне о необходимости ввести в дом молодую хозяйку? Графиня медленно поднялась на ноги. Ее лицо смертельно побледнело, а руки, сжимавшие веер, задрожали. — Надеюсь… — тихо начала она, но вынуждена была снова сделать паузу, прежде чем продолжить, — надеюсь, вы шутите?.. Мадемуазель де Бейль не может быть вашей женой! Я даже не считаю возможным говорить об этом. — Но почему? — граф с трудом сохранял спокойный почтительный тон. — Она благородного происхождения, а отсутствие приданого… — О да! — графиня взмахнула веером перед лицом графа. Ее собственное лицо исказилось, голос почти сорвался на крик. — О да! Она благородного происхождения. И если бы я не боялась ранить чувства моей госпожи, уверена, мы бы уже убедились в этом. Вот только есть такие гербы и такие отпрыски, от которых следует держаться подальше. Граф был поражен до глубины души: никогда раньше он не видел, чтобы графиня де Ла Фер настолько перестала владеть собой. Между тем удивление и беспокойство, отразившиеся на его лице, заставили ее опомниться. Она отвернулась, расправила веер и принялась лихорадочно обмахиваться. Сын поспешил налить в бокал воды из графина и подал ей. Вместо того, чтобы взять бокал, госпожа Анабель положила свою ладонь на руку сына. Потом, бросив веер, который повис на тонкой цепочке, прикрепленной к поясу, присоединила вторую руку к первой. — Сын мой, — на этот раз тихо и медленно, но так же твердо продолжила она, — простите, я совершенно забылась. Прошу вас, поймите, во мне говорят материнская любовь и жизненный опыт, а не пустые предрассудки. Вы всегда были мудры и рассудительны не по годам. Вы осознавали ответственность, которую накладывают ваше имя и титул. Умоляю вас, Оливье, одумайтесь! После этих пронзительных слов, сильно сжав руки сына, госпожа Анабель отступила назад, повернулась и быстро ушла в соседние покои. Граф, словно оглушенный, простоял еще не меньше минуты, после чего поставил бокал на стол и кликнул слугу. — Позовите метра Гроддо! Пусть отдаст все распоряжения, необходимые для отъезда. Я направляюсь к барону де Мервиль через три четверти часа. *** После того как Оливье ушел из покоев матери, туда почти бегом отправилась Хуанита. Когда она вошла, графиня де Ла Фер быстро ходила по комнате, время от времени бросая короткие взгляды на портрет принцессы Орланды. Мадам Гроддо взяла бокал с водой, оставленный графом. — Синьора, успокойтесь, прошу вас. Вот, выпейте воды и прилягте, или хотя бы сядьте в кресло, пока у вас не начался новый приступ. Графиня резко остановилась и вскинула вверх молитвенно сложенные руки. — Хуанита, это какое-то безумие. Я просто не узнаю своего сына! Он не смущается, не пытается оправдываться, словно такое поведение в порядке вещей. И даже смеет говорить со мной о ее достоинствах! — Это естественно, — тихо и грустно ответила на эту тираду мадам Гроддо. — Он влюблен. — Ты знала? — Конечно, синьора. Уж если вы, будучи в Блуа, все знаете, то мы здесь не заметить не могли. — Но это невозможно! Мой сын, знатный, как принц крови, и эта… — Незаконная дочь Бурбонов? — самым невинным тоном подсказала Хуанита. Графиня вздрогнула, осеклась и какое-то время почти испуганно молчала. — Значит, ты по-прежнему уверена? — А у вас, синьора, по-прежнему есть сомнения? Посмотрите, как силен в ней голос крови. Какая осанка, походка! А как она говорит? Как смотрит? Этому всему невозможно научиться, тем более в простой провинциальной семье, пусть и дворянской. Граф Оливье не слепой и в женской красоте разбирается никак не меньше, чем в породистых борзых. — Ты опять его защищаешь! — воскликнула графиня. — Ты всегда так делала! Всегда, что бы он ни натворил. Испанка хотела возразить, но промолчала, только мягко настояла на том, чтобы госпожа выпила воды. Графиня, измученная дорогой и душевными переживаниями, согласилась наконец снять платье и прилечь на кровать. — Так ты думаешь, он влюбился? — продолжила она прерванный разговор. — Я видела их вместе, синьора. Точно так же покойный граф, ваш супруг, смотрел на вас, когда думал, что его никто не видит. — Да, он не стремился демонстрировать свои чувства, — графиня невольно вздохнула. — А его сын даже не пытается их скрывать! Мадам Гроддо улыбнулась. — И правильно делает. Разве вы не говорили мне, что лишь на смертном одре господин граф признался вам, как глубока была его любовь, как много вы для него значили? Графиня Анабель снова вздохнула и покачала головой. — Он умел давать это понять без слов. «И это избавляло меня от необходимости ответных признаний», — добавила она про себя, постепенно погружаясь в печальные размышления. Она никогда не любила мужа так горячо и трепетно, как любил ее он. Конечно, ее восхищение, преданность, уважение были безмерны, она очень тосковала по его обществу, но любовь, страсть… За всю свою жизнь ей не довелось испытать тех эмоций, которые она увидела сегодня на лице Оливье. Вот если бы Констанс Сомери была мужчиной… Графиня вздрогнула, испугавшись собственных мыслей, и невольно взглянула на Хуаниту, словно та могла подслушать их. Ее счастье сделали невозможным законы природы и бога, счастью Оливье угрожали лишь условности человеческого общества — неудивительно, что он не желал обращать на них внимание! — Хуанита, а что обо всем этом думает отец Мишель? — снова возвращаясь к насущным проблемам, спросила графиня. Испанка невесело усмехнулась. — Конечно, кюре не в восторге от того, что происходит, но перечить графу не смеет. Да и ситуация странная: Оливье ведь не обесчестил его сестру, что бы там ни придумывали сплетники, но и в покое оставлять не собирается. — Думаю, надо помочь им уехать отсюда. С глаз долой — из сердца вон. — Да, это, наверное, самое простое решение, синьора. Передать им, пусть собирают вещи? Графиня покачала головой. — Погоди, не стоит спешить. Будет просто несправедливо, если мы выгоним их в белый свет. Ведь всему виной поведение моего сына! Поощряла его девчонка или нет, кюре в любом случае ни при чем, а пострадает больше всех. Завтра я напишу кое-кому, попрошу подыскать ему другой приход, подальше отсюда. — О, это будет правильно и очень великодушно с вашей стороны, синьора! А теперь отдыхайте, прошу вас. Я скажу Жу-Жу, чтобы приготовила вам успокоительный чай.